Тренер
Шрифт:
У «Црвены звезды» отличная группировка, которая не только в стычке отстоять честь команды может, но и другое. Это «другое» Столешников врубил на полную, чтобы все слышали, как сербы поют на матчах. С чувством, с гордостью, красиво, почти понятно для русского уха.
Парни внимательно слушали: кто – забыв про пиво, кто – потихоньку прихлебывая. Они явно не понимали смысл демарша этого странного столичного гастролера. Ладно команда, те контракт подписывали, вынуждены терпеть заскоки своего тренера. Но они-то что?
За спиной кто-то предупреждающе кашлянул. Натянуто,
Мрачный, злой и точно не выспавшийся Механик смотрел на главного тренера «Метеора», как солдат на вошь. Мало того, что тот повадился шастать в его бар, – черт бы с этим – место публичное, таблички «тренерам и с тренерами нельзя» не весит. Но он еще и на его, Механика, личную территорию залез. Хозяйничает здесь, музыкой распоряжается.
Нет, этого точно нужно отсюда отваживать.
– Че надо?
– Сможете так?
Механик не понял:
– Так, это как?!
– Как «Звездаши», вот как сейчас играло.
– В смысле?
Когда тебя не хотят слушать, объяснять тяжело. Но надо.
– Да без смысла, петь сможете так?!
Механик чуть отодвинулся. Поменял дислокацию на более удобную.
– Ты чего тут хозяйничаешь, не у себя дома.
Это точно… Раньше Столешников бы просто ушел. Но не сейчас.
– Зато ВЫ – у себя. Это ваш стадион. Это ваша команда. И что вы делаете в этом доме? Срете в каждом углу? Так мы и играем, как вы болеете. Вы подумайте, что вы несете с трибун? Что вы там за пургу воете?!
Столешников оглянулся на остальных фанатов, побросавших свои столы и толпой сгрудившихся поближе к барной стойке. Ударная сила, если че…
– Руки в масле, жопа в мыле, мы работаем на ЗИЛе! Так?
Молчат, молчат… правду им Столешников выкладывает, а правда, мать ее, не всегда приятная.
– Нет, главное, сидит какой-то талантище, все это выдумывает, мозг морщит. А потом такие, как вы, ходите, в тетрадочку это переписываете, учите наизусть, друг другу передаете, в сеть выкладываете. Гордитесь собой?
Гордятся, понятное дело. Поэтому и смотрят на него так, как будто он в душу каждому наплевал.
– Может, на всю страну покажут, как мы тут можем? Тебе сколько лет? Ты для кого все это орешь?
Сухой высокий парняга, лет двадцати пяти, буркнул в ответ:
– А че, молча стоять?
– Пойте! Пойте, мужчины, не смущайтесь. Весь мир так делает…
Что, петь – это не про нас? Мы, типа, суровые и отмороженные хулзы с Новоросса? Столешников оглядел их внимательнее. Так не особо же и хулзы, и «правых» вроде среди них нет, если уж разбираться. Моду поддерживают, стригутся, одеваются… не все, конечно. Юра покосился на неопрятную бороду Механика. Да какая, на фиг, разница? Хулзы, что, не люди, чувств нет?
– Играйте, пойте, дудки, барабаны! Оденьтесь так, чтоб с МКС увидели! Поддерживайте нас! Иначе… Иначе вот это все…
Юра широким жестом обвел периметр зала и слегка офигевших его постояльцев, старые плакаты на стенах, еще со времен Союза… «Зенит» – «Метеор», 43-й чемпионат СССР… фото из девяностых, где улыбающаяся команда
«бело-голубых» черно-белая… гитару с незабвенным ликом Че…– Иначе все это вообще смысла не имеет!
Механик снова кашлянул. Теперь вроде бы без издевки.
– То есть мы начнем петь, а вы начнете выигрывать?
– Мы, может, нет. А вот вы точно начнете выигрывать!
За спиной молчали. Тяжело молчали, но думали громко – слышно, как мозги скрипят. Столешников почти лег на стойку, глядя на главного:
– Это ваша команда и это ваш дом. Между нами… В чемпионате уже много игр упущено. Нам там мало что светит. А вот в Кубке еще пять матчей осталось. Может, возьмем его, а? Вы с нами?!
Кто-то за спиной назвал Столешникова дебилом. Кому-то тут же прописали, но так, по-свойски, чтоб просто заткнулся. А кто-то вдруг вспомнил, что брат у него на трубе играть может, ну, мелкий, двоюродный.
Механик отодвинулся в тень. Только борода дрогнула. И тут Столешников точно не ошибался, бородатый там улыбался, без издевки, без сарказма над ним, приехавшим москвичом. А как будто вспомнив давно вроде похороненную детскую мечту. Чтобы как в Бразилии, чтобы красиво…
Следующим утром Столешников начал тренировочный день первым. Хочешь что-то поменять? Начни с себя. Например, с нормальной разминки.
Раз-два-три, обводка, раз-два-три, обводка… Тяжело… Фу-у-у… Работаем…
Ты умеешь играть? Ты играешь, сколько себя помнишь? Оно всегда в тебе и никогда, слышишь, никогда не уйдет. Если только сам не выгонишь, не замажешь ленью и весом, какими-то неважными через пару лет вещами… Играй, просто играй, это и есть жизнь.
Настоящая, измеряющая время ударами пульса, горячая от бега крови, соленая от пота, заливающего глаза. Это твоя жизнь, живи и делай ее такой, как хочешь ты.
Варю он заметил издалека. Она шла по полю, явно не гуляя или решив срезать напрямую… по газону. Она шла к нему. Вот такая удача… наверное.
– Привет!
Варя засмеялась.
– Привет! Ты меня спиной увидел?
Столешников помахал, дорабатывая. Остановился рядом с ней, запыхавшийся, мокрый и… очень довольный.
– Ты чего так рано?
Варя ткнула пальцем куда-то за спину.
– Дашу в школу отвозила. Ладно… Пойду медкарты заполнять…
И ведь пошла. Эй, Юра, не глупи. Она же тоже… жизнь.
– Да подождут твои медкарты. Кофе пойдем пить… – (оглянулась все-таки) – Я лучшее место в городе знаю.
Что такое? Что за сомнения на ясном лице женщины-врача? А-а-а…
– Трезвый. Честное слово.
Варя улыбнулась. И развернулась к выходу со стадиона. Отлично!
– Сколько ты в Новороссийске? И уже «лучшее место» нашел?
Столешников не ответил, не стоит портить сюрприз.
– Ты уверен? – Варя как-то не очень горела желанием выходить из машины. – Лучшее?
Сложно поверить, когда вместо центра или набережной, тебя везут на окраину, в промзону. А кафешка так и вовсе не достроенная. И при этом тебе уверенно или, вернее, самоуверенно обещают лучшее место.