Трава и солнце
Шрифт:
– Ну-ну!
– шепотом запротестовал было Аверя, застыл на месте, впиваясь в незнакомца глазами, потом нехотя согласился: - Вроде ты права... Он.
– А я-то думала...
– чуть разочарованно сказала Фима.
Аверя, несколько секунд молчавший, повернул к ней посуровевшее лицо:
– Беги на заставу. Слышишь?
Фима фыркнула:
– Сам беги... Осрамиться хочешь?
– Ты слышала, что я тебе сказал? И в обход, не спугни. И чтоб быстро. А мы с Акимом будем вести наблюдение и следить за ним.
– Не смеши, - сказала Фима.
– И самого
– Сам...
Аверя вдруг схватил ее за руки и крепко сжал:
– Я тебе приказываю! Приказываю, как заместитель начальника шта...
– Ну сходи, чего тебе стоит?
– перебил Аверю Аким.
– Он и в самом деле снимает то, что нельзя.
И Фима пошла - пошла не торопясь.
– Бегом!
– крикнул Аверя.
Фима пошла побыстрей.
Всю жизнь прожила она на границе, можно сказать у самых пограничных столбов, а никого не задерживала и даже не помогала задерживать. Правда, она много раз бывала на погранзаставе: с отцом, когда его задержали с лодкой за небольшое нарушение режима погранзоны - позже положенного времени возвращался; и когда они всем отрядом ходили сюда на встречу с пограничниками и осматривали их хозяйство: спортгородок, место для заряжания и разряжания оружия, глухую толстую стенку и два пограничных столба, совсем такие же, как на границе, только деревянные, и помещения, где живут служебные собаки...
До заставы было недалеко, с километр, и скоро Фима толкнула калитку у ворот и вошла в огромный, огражденный двор заставы. На вышке под острой крышей расхаживал солдат. Время от времени он смотрел в бинокль в сторону Дуная.
Фима пошла к деревянному дому, на первом этаже которого за стеклянным окошечком всегда - днем и ночью - сидит дежурный.
Он и сейчас сидел там, парень в зеленой фуражке с очень знакомым лицом, хотя имени его Фима не знала.
Она нерешительно постучала в окошко. Ей было неловко - очень уж по сомнительному делу обращалась.
– Чего тебе?
– Солдат открыл окошечко.
– К начальнику бы.
– А зачем?
– Надо. Наш отряд ЮДП патрулировал...
– А где же пограничники, которые были с вами?
– Они в другом месте... С теми, кто подальше... А мы у порта...
– Минутку.
– Дежурный взял телефонную трубку и отчеканил: - Товарищ майор, докладывает дежурный рядовой Усенко. Здесь школьница требует, чтоб пропустили к вам.
Лицо рядового Усенко было подтянуто и сосредоточенно.
– Есть, товарищ майор, - сказал он молодцевато, положил на рычаг трубку и бросил Фиме: - Беги, третья дверь направо...
Фима пошла по коридору - в нем пахло вымытыми полами, гимнастерками и еще чем-то строго служебным.
Негромко постучала в дверь.
– Войдите!
Раздались быстрые - навстречу ей - шаги.
Вошла. Два стола - один начальника, другой - для совещаний. У стены железная койка под байковым одеялом. На одной стене - портрет Ленина, на второй - Дзержинского, с пристальным, целящимся взглядом из-под козырька надвинутой на лоб фуражки. На столе начальника - толстая
книга с торчащей закладкой ("О'Генри", - прочитала на корешке Фима) и телефоны.А лицо у начальника совсем не строгое, не военное, чуть полноватое, глаза мягкие, синие, добрые и губы не жесткие и вроде бы даже не очень волевые. И вообще - сними с него гимнастерку с погонами, пояс и сапоги, переодень в здешнее - ну рыбак рыбаком...
А говорят, он беспощаден и строг. Многие рыбаки даже недовольны: чуть нарушат погранрежим - штраф или запрещение на какой-то срок выходить на лодке.
– Что стряслось, девочка?
– Майор улыбнулся.
И Фима рассказала...
Она так и не успела увидеть, как пограничники забирали нарушителя. Когда Фима вернулась на берег, все было уже сделано и даже ребят там не было.
Часом позже Аверя рассказал ей, как все было. Возбужденный, обрадованный, посверкивая глазами и почесывая кудлатую голову, Аверя стоял у бревна - сидеть он не мог - и говорил:
– Только ты, Фимка, скрылась, мне не по себе: как бы не ушел! Конечно, и мы с Акимом могли бы попробовать задержать, да вдруг у него оружие?! А он ходит себе, ничего не подозревая, и щелкает оборонные объекты. Гад! Мы его выведем на чистую воду! И его дружка надо проверить, и этих, в купальниках, которые на желтых подушечках лежали, их тоже надо...
– Как это его звали?
– спросил Селька.
– Помнишь, ты с ним...
– Да ничего я с ним... Ругался, и только. Все насмехался, гад, над нашим Шарановом: грязные канавы, вонища и как только вы тут живете, среди комаров и змей? Уходили бы...
– Куда уходили?
– резко спросил Аким.
– Неужели он так и говорил с тобой? А мне помнится...
– Еще хуже говорил. Все маскировался. То спросит, Румыния ли на той стороне, то начнет уверять, чтоб я ничего плохого не думал, что он не шпион, а очень даже преданный человек... Буду я помнить имя такого? Ничего не помню!
– Дурак он, вот кто!
– отрезал Аким.
– Настоящие шпионы - они поумней и не будут так открыто фотографировать местность, и никаких объектов здесь нет...
– Тебе завидно, что не ты первый заметил его? Да? Ничего, не бойся, я не жадный. Все мы заметили его по-равному: я, ты и даже Фима...
– Почему - даже?
– спросил Аким.
– Она что, полчеловека?
– Полтора!
– крикнул Аверя и рассмеялся.
Фиме не понравился его смех.
– Пойдем проверим: забрали других или нет?
– предложил Аверя.
Ребята ринулись к пляжу, где стояли автомашины и палатки туристов. Палатки и "Москвича" пограничники не тронули.
– Палатки-то на месте, а вот как их содержимое?
– улыбнулся Аверя.
– А ты бы хотел, чтоб их всех арестовали?
– спросил вдруг Аким.
– Да что ты! Жалел бы их, слезки проливал бы!
– передразнил его Аверя.
– Может, они хорошие ребята, а ты...
– Дай бог!
– вскричал Аверя.
Его стал злить глупый спор, где все было так ясно. Аверя вообще, насколько помнила Фима, не очень-то любил споры, особенно с таким человеком, как Аким.