Трасса смерти
Шрифт:
С другой стороны, если трасса не позволяет обойти соперника, надо попытаться обойти трассу. И я вновь и вновь переживал это невероятное ощущение — четверть секунды свободного полета, когда машина не вибрирует, а затем прыжок на бетонную полосу и мощный удар по позвоночнику, который вышиб из меня дух. Я думал об этом, пока меня расстегивали, разгоряченного, потного, а солнце светило слишком ярко, слепя глаза, и тут я понял, что это не солнце, а прожектора ТВ для съемок. Что вообще-то было бесполезно. Потому что я финишировал шестым. И в то время, пока я испытывал непомерную гордость, что завоевал драгоценное очко, было не похоже, что кто-то еще оценил это событие, и меньше всего — пресса. И я просто
Она была худощава, с копной белокурых, за счет перекиси водорода, волос, с ослепительно голубыми глазами, похоже, искусственными бровями, с лицом настолько бледным, словно она не была на воздухе целый год, и красно-коричневой помадой на губах. Шея казалась жилистой. Я положил руку на борта машины и подтянулся, чтобы вылезти, когда она протянула руку и через мой костюм гонщика фирмы «Номекс» и три слоя белья из несгораемой ткани твердо схватила меня за яйца. Не сжимая до боли, но держа в сжатом кулаке и не отпуская.
На ней была прозрачная желтая блузка, через которую просвечивали груди, живот, а еще шорты, разукрашенные красными птицами. И она продолжала пищать, подделываясь под маленькую девочку:
— А правда, что у всех автогонщиков они такие большие? — И все это с приятной улыбкой. — Или это бабий треп?
Как мужчина я отреагировал незамедлительно. И невзирая при этом на окружающих и возможный общественный резонанс. Мой член вскочил, как у подростка, у которого мелькнула мысль в голове, и он корчится и смущается от этого.
Что ж, это длилось какое-то время, пока самая примитивная часть моего бытия наслаждалась, посылая в мозг сообщение о том, что ей так хорошо-о-о-о! Но вообще-то это было оскорбление и дешевый публичный трюк, а мне совсем не хотелось стать чьей-то игрушкой, да еще к тому же перед объективами ТВ. А она — это же просто замухрышка, кожа да кости. И коротышка. Я выбрался наружу, схватил ее за ковбойский пояс с серебристой пряжкой и поднял на воздух. Она вряд ли весила больше сорока пяти килограммов. Я поднял ее над головой обеими руками. На какой-то момент она пробовала сохранять хладнокровие, выпрямившись, пока я держал ее наверху. На видеозаписи по каналу новостей показывали ее улыбку над моей головой, какую демонстрируют, воздев руки, фигуристы на Олимпийских играх.
Сквозь улыбку она пробормотала так, чтобы слышал только я:
— Опусти меня, ты, дубина!
Я отпустил ее голобой вниз, и она вскрикнула. Я поймал ее за ногу в тот миг, когда голова вот-вот должна была коснуться земли. И тут я медленно опустил ее.
Голова коснулась бетона, тогда я отпустил ноги, она кувыркнулась и вскочила, ее белокурые волосы были перепачканы маслом, обильно залившим бетонную дорожку, лицо было красным, рот разинут, она бросилась на меня с кулаками, целясь в пах. И орала:
— Жопа! — во весь голос.
Я перехватил ее руку.
— Прошу прощения, — сказал я, — как, вы сказали, вас зовут?
Глава 9
Меня поглотила волна репортеров. Пока я выбирался из нее, один из них, с висящей на шее камерой, с трехсотмиллиметровыми линзами и с переменным фокусом, спросил:
— По какому поводу вся эта шумиха, Форрест?
— Просто я пришел шестым, — скромно ответил я. Он посмотрел на меня, озадаченный на мгновение, а затем ринулся плечом вперед, держа камеру повыше, чтобы успеть заснять все, что попадет в объектив.
Болельщики прорвались
через ограждение и разбежались по дорожке в нескольких направлениях. Ближе к ангарам гонщики выбирались из своих машин, а Баренбауэр был на пути к пьедесталу, чтобы отметить свою первую победу в «Гран-при». У подножия пьедестала уже топталась группа фоторепортеров, направив свои объективы вверх, как птенцы, и ожидая, когда их обольют шампанским. Их было вполовину меньше обычного, потому что подиум находился не там, где произошли основные события.Бог знает, что она им наговорила. Ко мне сзади приклеились четыре репортера, а спереди пятились еще трое, пока я проталкивался сквозь толпу к своему гаражу в ангарах. А репортеры не отставали:
— Как давно вы с ней знакомы, Форрест?
— Привет, Форрест, вы с Вирджинией устраиваете друг друга или нет?
— Как она, Форрест? От нее можно обалдеть?
Я им не отвечал. У меня хватало своих забот.
Может, потребность быть знаменитым приходит оттого, что ты с шести лет — отверженный, а может, оттого, что твоя мать умерла до того, как ты ощутил себя в безопасности у нее на руках, или, может, оттого, что ты слишком скоро понял, что и ты умрешь. А может быть, тому и не было причин. Может, это просто электромагнитные колебания, которые определенным образом возбуждают некоторых людей. Заставляют звезды сиять ярче, а новоиспеченных знаменитостей думать, что все, что им надо делать, — это надевать правильную одежду, покупать модные товары, произносить яркие фразы, мурлыкать правильные мелодии, и тогда, парень, все будет гладко. Даже не представляя, как слава ломает хребты. Потому что самое трудное — это быть всегда на виду. Ты на виду, пока разгуливаешь по сцене и огни рампы греют твою душу. Но вот спектакль окончен, гаснет свет, и поклонники уже названивают новой девушке с новой болтовней, вот тогда прими-ка пилюли, дорогая, чтоб поднять настроение, налей вина, чтоб унять боль оттого, что друзья и импресарио вдруг скрылись за дверью. Процент самоубийств среди юных суперзвезд ползет вверх, потому что оттуда, куда они взобрались, все дороги ведут вниз, а усилие удержаться стоит жизни.
Но что за черт? Может, я просто завистлив? Совершил свою акробатику в потном костюме в течение двух часов, рискуя жизнью ради своего удовольствия и публики, а эта баба перекрыла мои литавры столь же легко, как духовой оркестр перекрывает мальчишку с игрушечным тромбоном.
В темноте гаража какой-то человек, с блокнотом в руке, мешковатых, шоколадного цвета брюках, темно-зеленой рубашке с надписью «BOSS» на карманчике, на случай, если вы не заметите, что это дорогая вещь, и тщательно зачесанный (прическа — волосы короткие по бокам и длинные сзади), подошел ко мне со словами:
— Что это за дела с новым крылом, Форрест?
— Обратитесь лучше к Алистеру, это вон там, — сказал я, кивнув в сторону изможденной фигуры, склонившейся над монитором в углу. — Это наш воздуходув. Он вам больше расскажет, чем я. — Я вовсе не грубил, но я просто устал и жаждал как можно быстрее сбросить горячий влажный костюм и встать под душ. По крайней мере, лучше б он спросил меня про гонки.
— Вы поменяли эти крылья, — сказал он, — перед субботней квалификацией и потому каждый круг проходили на секунду быстрее.
Я пригляделся к нему. Такого рода вопросы не практикуют на «Формуле-1». Есть, конечно, фанаты, которых волнуют крылья, и еще, да прости им Господь, журналисты, которые пишут отчеты о топологии диффузоров. На шее у него висел пропуск для прессы. Лицо было пухлое, но здоровое. И он очень опрятно выглядел. Большинство репортеров выглядит так, будто кто-то спал на них.
— Меня зовут Билл Хошоувер, — представился он. — «Роад энд трэк». Ваши ребята много потрудились в аэродинамической трубе.