Трамвай «Желание»
Шрифт:
СТЭНЛИ. Что?
СТЕЛЛА. Красивый, талантливый юноша оказался выродком. Этого твой снабженец тебе не докладывал?
СТЭНЛИ. Ну, мы в далекое прошлое не заглядывали. Что это, старая история?
СТЕЛЛА. Да… Старая история…
Стэнли подходит к ней, бережно кладет руки на плечи. Она мягко отстраняется и задумчиво, словно сама того не замечая, начинает втыкать в именинный торт тоненькие розовые свечи.
СТЭНЛИ. Сколько свечек будет в этом торте?
СТЕЛЛА. Остановимся на двадцать пятой.
СТЭНЛИ. Ожидаются гости?
СТЕЛЛА. Мы пригласили Митча.
СТЭНЛИ (чуть
СТЕЛЛА (замерла с очередной свечкой в руке, медленно поворачивается к Стэнли). Почему? Что это значит?
СТЭНЛИ. Да Митч мне все равно что брат. Вместе трубили в двести сорок первом саперном. Работаем на одном заводе. Играем в одной команде. Да ты подумала, какими глазами я смотрел бы на него, если бы…
СТЕЛЛА. Стэнли Ковальский, ты рассказал ему, что…
СТЭНЛИ. Еще бы, черт побери, конечно, рассказал! Да меня бы совесть мучила до конца дней моих, знай я такое и допусти, чтоб моего товарища поймали!
СТЕЛЛА. Митч порвал с ней?
СТЭНЛИ. А ты сама разве бы не…
СТЕЛЛА. Я спрашиваю о Митче — порвал он с ней?
БЛАНШ (поет громче. Голос ее звонок, как колокольчик.)
Все бы стало настоящим,
Если б верил ты в меня.
СТЭНЛИ. Нет, не думаю — не обязательно порвал. Но теперь он знает, что почем. Вот и все.
СТЕЛЛА. Стэнли, ведь она думала, что Митч… женится на ней. Я тоже надеялась.
СТЭНЛИ. Нет. Не женится. Может, раньше и собирался, но теперь… не станет же он кидаться на этот гадюшник. (Встал.) Бланш! Эй, Бланш! Вы разрешите мне войти наконец в мою — мою! — ванную? (Пауза.)
БЛАНШ. Слушаюсь, сэр. Вот только секундочку подсохнуть — потерпите?
СТЭНЛИ. Прождав битый час, секундочку, конечно, можно… если она не затянется.
СТЕЛЛА. И ее уже никуда не возьмут учительницей! Ну, что же ей делать, что с ней будет?
СТЭНЛИ. Так она у нас до вторника. Как было условлено, ты ведь не забыла? А чтобы не было никаких недоразумений, я сам купил ей билет на автобус. Прямым сообщением!
СТЕЛЛА. Во-первых, Бланш ни за что не поедет автобусом…
СТЭНЛИ. Покатит, как миленькая, еще радехонька будет.
СТЕЛЛА. Нет, не покатит; нет, не покатит!
СТЭНЛИ. Покатит! Это мое последнее слово. Во вторник уедет, и никаких!
СТЕЛЛА. Что с ней будет? Куда ей деваться?
СТЭНЛИ. У нее все известно наперед — пойдет как по писаному.
СТЕЛЛА. Что ты хочешь сказать?
Все та же песенка Бланш.
СТЭНЛИ. Эй, канарейка! Распелась? А ну-ка давайте из ванной! Сколько раз повторять?
Дверь из ванной распахивается, со звонким смехом выпорхнула Бланш, но когда Стэнли проходит мимо, в лице ее мелькнул ужас. А он и не взглянул на нее, проходит в ванную, хлопнув дверью.
БЛАНШ (беря щетку дня волос). Ох, до чего же все-таки хорошо после долгой горячей ванны! Такая благодать… как прохладно, как легко на душе…
СТЕЛЛА (из кухни, печально и недоверчиво). Правда, Бланш?
БЛАНШ (с силой проводит щеткой по волосам). Да — такой прилив сил. (В руке ее весело зазвенел высокий стакан виски со льдом.) Горячая ванна да холодный виски — и вся жизнь предстает совершенно в новом
свете. (Глянула из-за драпировки на Стеллу и перестает причесываться.) Что-то случилось! Что?СТЕЛЛА (поскорее отворачиваясь в сторону). Ну что ты, Бланш, ничего не случилось.
БЛАНШ. Неправда! Случилось… (Расширившимися от страха глазами смотрит на Стеллу, та делает вид, будто поглощена приготовлением стола.)
Где-то далеко далеко пианино захлебнулось в бешеном пассаже и смолкло, словно мелодия со всего разгону налетела на что-то, сорвалась и — вдребезги…
КАРТИНА ВОСЬМАЯ
Три четверти часа спустя.
За большими окнами — город, уже почти неразличимый в золотистых сумерках. Отблеск заката пламенеет на водонапорной башне или большой нефтяной цистерне, выходящей на пустырь, за которым открывается вид на деловую часть города. Она пунктирно обозначена вдали светящимися точками окон — зажгли свет или еще не погас на них закат. За столом — трое, невеселая праздничная трапеза идет к концу, СТЭНЛИ поглядывает мрачновато, словно задумал недоброе. СТЕЛЛА смущена и печальна.
На лице БЛАНШ застыла деланная, натянутая улыбка.
Четвертый прибор на столе так и остался нетронутым.
БЛАНШ (прерывая общее молчание). Отпустили бы хоть какую-нибудь шуточку, Стэнли. Ну, расскажите же что-нибудь, а? Что это на вас на всех вдруг нашло — не пойму. Потому что я отвергнута поклонником, да?
Стелла делает жалкую попытку рассмеяться.
Да, такого со мной еще не случалось, а опыт у меня немалый, и каких только мужчин я не знавала на своем веку, но чтобы самая настоящая отставка… Ха-ха! Не знаю уж, что и думать… Ну, расскажите же, Стэнли, анекдот, да посмешней. Нужно же разрядить атмосферу.
СТЭНЛИ. По-моему, до сих пор вы моих анекдотов не одобряли, Бланш.
БЛАНШ. Нет, если занятно и без непристойностей, то почему же?
СТЭНЛИ. Да где мне — у вас слишком тонкий вкус, еще не угодишь.
ЕЛАНШ. Тогда давайте уж я сама.
СТЕЛЛА. Правда, Бланш, расскажи! Тряхни стариной.
Вдали зазвучала музыка.
БЛАНШ. Ну, что ж… только что бы вам такое… Сейчас, сейчас, надо заглянуть в наш репертуар. Ах да! обожаю эти — из цикла о попугаях. А вы?.. Ну, ладно — об одной старой деве и попугае. Так вот, был у этой старой девы попугай, отчаяннейший сквернослов — такие знал виртуозные загибы, похлеще мистера Ковальского.
СТЭНЛИ. Х-ха!
БЛАНШ. И утихомирить этого попугая было только одно средство — набросить на клетку покрывало, тогда он решал, что настала ночь и пора на боковую. И вот как-то раз — а дело было утром — только старая дева откинула с клетки покрывало на день, как вдруг… кого бы вы думали, видит у входа?.. Священника! Ну, она со всех ног к попугаю и поскорее — покрывало на клетку, и только уже после этого впускает священника. Попугай себе сидит смирнехонько, тихо, как мышь; но стоило ей спросить гостя, сколько ему положить сахару в кофе, как тот вовсю; (свистит)… да как ляпнет: «Ну, черт его подери, и короткий же выдался нынче денек!» (Запрокинула голову, смеется.)