Трагические судьбы
Шрифт:
Тогда Боннэр еще не знала об угрозах Обухова сделать Андрея Дмитриевича инвалидом, не знала о его намеках на болезнь Паркинсона, поэтому, когда она встретилась с главным врачом, их разговор не был враждебным. Она, правда, раскричалась в его кабинете, сказала все, что думает о горьковских врачах, в частности, и о советской медицине, в общем. Обухов ответил в том смысле, что он вроде бы и не виноват, таковы обстоятельства, и с ними надо считаться. Они вышли из кабинета, и Боннэр, спускаясь по лестнице, продолжала ругать уже неизвестно кого. Вдруг Обухов обронил: «Хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца». Боннер язвительно: «Ах, какой вы образованный, и не только на подлости, что делаете, но и на поэзию». Главврач ничего не ответил.
Боннэр говорит: «Обухов
Боннэр уравняли в правах с Сахаровым, она — тоже ссыльная.
В 1984 году — 2 мая — Андрей Дмитриевич начал вторую голодовку. В тот же день власти начали процесс, чтобы уравнять Елену Георгиевну в правах с мужем, то есть тоже определить ей режим пребывания в Горьком на положении ссыльной. Вот как это было.
Она собралась в Москву. Взяли билет на самолет. Приехали в аэропорт, стали ждать посадки. Елена Георгиевна сидела, Андрей Дмитриевич стоял, держал ее руку. Объявили посадку. Она благополучно прошла регистрацию…
Сахаров возвращается в квартиру и объявляет голодовку. Он послал телеграммы с сообщением об этом Черненко и в КГБ. Принял слабительное, сделал клизму и с чистой совестью уселся за работу.
А Боннэр сразу после регистрации обступили человек пять, отделили от других пассажиров, взяли под руки и повели к машине. Она сразу поняла: это арест!
Привезли ее в какое-то помещение. Там две женщины в милицейской форме и высокий мужчина в штатском. Представляется: старший советник юстиции Геннадий Павлович Колесников. Предъявляет обвинение по статье 190’.
Я приведу выдержку из этой статьи, чтобы была понятна логика последующих событий. Вот в каких преступлениях обвинили Боннэр: «Систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно изготовление или распространение в письменной, печатной или иной форме произведений того же содержания…»
Потом вынырнуло постановление об обыске. Боннэр провели в соседнюю комнату, где женщины произвели личный обыск и обыск вещей. Она не помнит ни одного вопроса на допросе, однако помнит свой ответ, он был одним на любые вопросы следователей: «Так как никогда и ни при каких обстоятельствах я не распространяла заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй или общественный строй других государств, а также частных лиц, в следствии не участвую и на поставленный вами вопрос не отвечаю».
Ее сажают в машину и привозят домой. Андрей Дмитриевич кидается к ней: «Люсенька!» Она рассказывает ему, что случилось. С нее взяли подписку о невыезде.
4 мая по телевидению пустили передачу, из которой само собой разумелось, что Боннэр американская шпионка, закоренелая агентша ЦРУ и подлая сионистская разведчица. Зрители сжимали в ярости кулаки и делились возмущением друг с другом: «Да что же это делается! Почему ее не посадят! Почему Советская власть такая мягкая!» Сам слышал подобные отзывы.
7 мая Боннэр вызвали на допрос. Они поехали вдвоем. Елена Георгиевна зашла в кабинет прокурора Колесникова, допрос был вялый, прокурор задал несколько малозначительных вопросов и неожиданно спросил: «Мне надо поговорить с Сахаровым, вы не против?» Боннэр пожала плечами. Позвали в кабинет Сахарова, и прокурор говорит ему: «Андрей Дмитриевич, за вами приехали врачи, вам надо ехать в больницу». Сахаров стал протестовать. В это время входят несколько человек в белых халатах и предлагают ехать в такой форме, что сопротивляться бессмысленно. Сахаров попросил, чтобы жене разрешили быть с ним. Разрешение было милостиво дано.
Привозят их в больницу. Ведут в палату. Боннэр плохо себя почувствовала и прилегла на кровать. Андрей Дмитриевич сел рядом. Входит
врач Обухов и говорит Боннэр: «Вам надо уйти». Андрей Дмитриевич не соглашается. Врываются несколько мужчин, и стало ясно, что Боннэр будут удалять силой. Они обхватили друг друга руками, но разве сил у них хватит, чтобы…Боннэр отвезли домой. Как провела ночь — не помнит. Наутро звонок в дверь. Ласковый прокурор Колесников с обыском. Безумно долго обшаривали квартиру. Забрали все: рукописи, документы, книги, пишущую машинку, фотоаппарат, киноаппарат, магнитофон и — тут у Елены Георгиевны сжалось сердце, как от потери близкого человека — конфисковали радиоприемник. Оборвалась связь с внешним миром, пусть односторонняя, неустойчивая, но позволявшая хоть что-то узнавать о том, что творится на земле. Сотрудники органов деловито выстукивали стены, тщательно осматривали мебель — искали тайники. Мужчина в штатском отобрал в пробирки образцы продуктов и лекарств. Чего вдруг? «Подозревают, что мы пользуемся наркотиками?» — предположила Боннэр. Как ни тягостна была ситуация, а она чуть не расхохоталась. Сыщики ушли не попрощавшись в 10 вечера.
На следующий день Боннэр собралась в больницу к Андрею Дмитриевичу. Заехала на рынок, выбирает тюльпаны. Подходят двое, спрашивают, что собирается делать с цветами. Будто не знают. «Нельзя?» — иронизирует Боннэр. «Почему нельзя? Можно. Нельзя в больницу. И не вздумайте даже близко к ней подходить». Вернулась домой.
Чтобы не дать ей соскучиться, чуть ли не ежедневно ее стали вызывать на допросы.
Новый удар — приходит телеграмма: «Елена Георгиевна, мы, дети Андрея Дмитриевича, просим и умоляем вас сделать все возможное, чтобы спасти нашего отца от безумной затеи, которая может привести его к смерти. Мы знаем, что только один человек может спасти его от смерти — это вы. Вы мать своих детей и должны понять нас. В противном случае будем вынуждены обратиться в прокуратуру о том, что вы толкаете нашего отца на самоубийство. Другого выхода не видим, поймите нас правильно. Таня, Люба, Дима.» Позже Андрей Дмитриевич ознакомится с этой телеграммой и напишет в письме: «Это жесткая, несправедливая по отношению к Люсе телеграмма доставила ей дополнительные страдания и волнения в ее и без того ужасном, почти непереносимом положении… Телеграмма явилась причиной того, что я не писал своим детям последующие полтора года, до ноября 1985 года».
Дети Андрея Дмитриевича — это отдельный разговор. Сказать, что между ними и Боннэр сложились непростые отношения — значит, ничего не сказать. Не собираюсь вторгаться в эту глубоко личную сферу. Скажу одно: если судить по «Воспоминаниям», дети Елены Георгиевны для Андрея Дмитриевича — родные, он очень переживает за их судьбу. Своих детей он упоминает лишь пару раз. Но — это их личные дела. Слишком всё интимно. Со стороны всего не понять, да и не нам судить великого человека.
Итак, Боннэр вызывают на допрос. И наконец предъявляют обвинение, которое можно свести к стандартной формулировке — антисоветская деятельность. Потом суд. Заунывное, формальное мероприятие, если учесть, что приговор был уже предопределен в высоких инстанциях. Боннэр однако подготовилась к суду серьезно. На каждое обвинение давала блестящий отпор.
Иногда в ходе процесса происходили забавные эпизоды. Боннэр, к примеру, инкриминировали, что на пресс-конференции она заявила: в СССР имеются два рода денег — деньги для белых и деньги для черных. Для несведущих поясню: в СССР существовали так называемые валютные сертификаты, на которые можно было приобрести в закрытых магазинах разного рода лакомые вещи. Ну, а с обыкновенными рублями подавляющее большинство советских людей рыскало по торговым точкам в надежде напасть на дефицит. Следствие запросило Минфин СССР: ходят ли в стране два вида денег? Минфин ответил, что на просторах Советского Союза имеет хождение только один вид денег — советский рубль. «Как же вы можете клеветать на советскую действительность?» — укорил судья Боннэр. Не на того напал! Боннэр сказала, что она нормальный человек и видит вещи такими, какими они существуют в действительности, и достает два рубля — обыкновенный и сертификатный. Так кто здесь клеветник?