Тонкий лед
Шрифт:
— Иногда я думаю, — тихо сказала Альвдис, — может, тебе следовало бы…
Мейнард перебил ее сразу:
— Нет. Если и ты мне верить перестанешь, я совсем рассержусь, а в гневе я страшен, как и Людовик. — Альвдис улыбнулась, и Мейнард взял ее за подбородок. — Не сомневайся во мне, прошу тебя. Твоих сомнений я не потерплю.
Кажется, ему удалось ее убедить. Она быстро поцеловала его и отстранилась.
— Хорошо. Я не стану в тебе сомневаться. А чтобы ты поскорее вернулся — вот. — Она сняла с шеи золотой солнечный диск, подарок Мейнарда, и повесила на шею ему. — Жду тебя вечером обратно, и пусть это солнце освещает тебе путь.
Он прикоснулся губами к диску и спрятал его под рубаху.
Мейнард понимал, чего Альвдис боится. Он и сам этого опасался — увязнуть в липкой паутине разговоров,
И кстати, одна вещь в запасе у Мейнарда ещё оставалась. Но ее он приберегал на тот случай, если церковники придут уже к нему, а не к королю.
Собрались быстро, Флавьен взял королевский штандарт, и выехали, когда день уже начинал клониться к вечеру. До заката было еще далеко, однако Мейнард был согласен с королем в том, что нужно успеть как можно быстрее. Он не знал, что именно везет, но догадывался. Людовик собирался договориться с Карлом и выступить против Лотаря вместе — не зря же они стягивают войска к Марне. Отсюда, как и из Аттиньи, удобно идти на соединение и потом найти поблизости подходящее для сражения место. Мейнард знал долину реки и приблизительно представлял, где рядом с нею или чуть дальше можно дать хороший бой.
По дороге он думал, что короля тоже прекрасно можно понять. Людовик, хоть и монарх, старался лгать редко, и своим доверенным лицам оказывал честь, сообщая правду. Так что если он говорит — доверять больше всех может лишь Мейнарду, которого вновь увидел лишь несколько дней назад после долгой разлуки, — значит, подозревает кого-то в своем окружении. Кто-то, возможно, шепчет Людовику на уши гадости, или Лотарю о планах докладывает, да мало ли что. Флавьен вот тоже говорил: король нынче сделался подозрителен, а такого без причин не бывает. Людовик слишком умен, дабы измысливать несуществующие страхи.
Июньская дорога вдоль реки оказалась невероятно живописна, и в другое время, если б не довлели над ним нерешенные вопросы, Мейнард полюбовался бы и кувшинками, и длинными дубовыми аллеями вдоль тракта, и цаплей в камышах. Но какая тут цапля. Он вздохнул. Раньше война не мешала ему наслаждаться такими поездками, негромкими моментами, запоминать их и радоваться. Он все пытался понять, что же его так беспокоит с момента прибытия в войско, а потом сообразил: чувство вины.
Оно возвратилось и кололо сердце, как костяная игла. Мейнард смотрел на эту знакомую землю и понимал, как виноват перед нею. Но для нее он уже ничего не мог сделать, не мог придумать, как. Здесь он поступал так, как мог, и здесь его жизнь закончилась. Помочь этому народу — значит избавить его от себя и своих деяний. Потому он уехал в английский монастырь, потому сейчас чувствовал себя гораздо лучше на севере, чем здесь. Король же, если бы Мейнард сдался и принял его условия, потребовал бы прежних услуг — не только отвезти свиток в Аттиньи, но и найти предателей, покарать мятежников… Развернуть крылья. Об этом не хотелось думать сейчас, когда ехали сквозь залитый солнечным светом лес, вдыхали запахи хвои и нагретого мха, и тени от листьев скользили по лицу, словно невесомые крылья бабочек.
Может, таков и будет его личный ответ? Вернуться в Аурланд и там сделать все, что можно, для людей, которые будут жить рядом с ним. Увеличить поселение, доход, чтобы люди жили сытнее и приятней. Каждый день вставать, целовать сонную Альвдис, выходить за порог спальни и радоваться тому, что предстоит сделать. Он ведь именно этим наслаждался, от этого почувствовал огромную радость и облегчение, даже будучи рабом Бейнира. А если есть свобода делать то,
что хочется… Возможно, боги это примут: отдать свой труд земле, отдать свое сердце людям, и все это сделать — без остатка, без сомнений, с чистой душой. Молитвы ничем не помогут, это просто слова, не искупающие никаких грехов. Вот почему бесполезны были годы в монастыре. Не там следовало искать спасения. И Бог — или боги — теперь сказали ему об этом.Если он не ошибся, то такой ответ поможет.
…Через некоторое время Мейнард услышал топот и, обернувшись, увидел, что их нагоняет отряд человек в тридцать. Флага не было, однако Мейнард даже издалека узнал предводителя: Дидье из Лангедока, один из доверенных людей короля. Он служил Людовику приблизительно столько же, сколько Мейнард, и был известен тем, что любил золото, женщин и веселье. Самые веселые пирушки закатывали в его отряде. Дидье издалека махнул рукой, призывая остановиться, и Мейнард поднял ладонь, притормаживая отряд. Дорога была достаточно широкой, чтобы разъехаться. Воины смешались, заговорили между собою; Дидье же шагом подъехал к Мейнарду и Флавьену. Он улыбался во весь рот, и видно было, что многих зубов у него не хватает, а те, что есть, желтые и широко расставлены. Конь его, крупный серый жеребец, ожесточенно грыз удила.
— Что, спешите в Аттиньи к королю Карлу? — спросил Дидье, поприветствовав товарищей. — Можешь не торопиться, Мейнард, и поворачивать назад.
— Почему?
— Потому что король передумал и велел мне везти письмо. Ты же письмо везешь?
Это уточнение, вроде бы невинное, заставило Мейнарда насторожиться.
— Допустим. А может, я везу послание на словах. Разве король тебе не сказал?
Дидье беспечно махнул рукой.
— Он вообще на слова не расщедрился. Ты же его знаешь! Когда торопится, запутает тебя в один миг. Сказал мне: возьми побольше людей, догони де Брюйера и сам отправляйся с посланием к Карлу. Сейчас времена лихие, а в этих лесах разбойнички шастают. Вас мало, нас много.
— Но ты знаешь, что разбойники нам не страшны.
— Ну да, — усмехнулся Дидье. Во франкском войске многие, если не все, знали о том, что Мейнард — боевой маг; такое ни от кого не скроешь, коль уж клирики за тобой пристально следят. — Тем не менее, приказ короля ясен. Отдай мне письмо, а сам езжай обратно, его величество так велел. Ты ему нужен в лагере.
— Велел, говоришь? — прищурился Мейнард. Он слишком давно играл в такие игры, чтобы не заподозрить неладное. Слишком широко улыбался Дидье, и слишком много с ним было людей для такой поездки. Все-таки война пока не идет, а разбойники, нападающие на вооруженный до зубов отряд… ну, это просто смешно. — А где приказ?
— Я тебе его передаю.
— Король все приказы мне передает на бумаге. Так давно повелось. Чтобы мы друг друга хорошо понимали, ибо вопросы случаются тонкие, как нити, а чужие слова могут их запутать.
— Где б он тебе бумагу взял, когда я его увидел идущим по лагерю? — Дидье перестал улыбаться, и его глаза потемнели. — Стало быть, приказ такой, какой есть, а не отдашь письмо и не подчинишься — возьму силой. Мне король так и объяснил.
— Боюсь, не приказывал он тебе этого.
— Смеешь во мне сомневаться? — усмехнулся Дидье. — Это правильно. Всегда был догадлив. — И, прежде чем Мейнард успел коснуться рукояти меча, выхватил нож и бросил его противнику в грудь.
Нож отскочил от Мейнарда, как заговоренный. Растерянности Дидье хватило ровно на пару мгновений, и этого же времени для Мейнарда оказалось достаточно, чтобы выхватить меч и с гиканьем направить лошадь на противника. Флавьен, всегда быстро все понимавший, громко свистнул; солдаты Мейнарда заорали и бросились на противников, не теряя ни секунды.
Все смешалось — боевые выкрики, песни стрел (кто-то вздумал в такой толчее стрелять — глупец, своих заденет!), звон клинков, солнечные сполохи. Битва вскипела мгновенно и забурлила, будто суп в котле. Можно было бы обойтись навыками опытных воинов, служивших в отряде Мейнарда и за ним шедших до самых врат ада и дальше; однако слишком велика была злость на предателей, слишком все явно, чтобы пожертвовать жизнью хоть одного из своих. Мейнард глубоко вдохнул и выдохнул, отпуская дар на волю и чувствуя, как тот окутывает его, словно плащ. Всё вокруг стало плавным и медленным, словно движение на дне реки.