Чтение онлайн

– Еще бы! – отозвался капитан.

– Дальше партию с Таней продолжали мы с Борисом Ефимовичем совместно, но… Впрочем, вы сейчас все увидите сами.

Капитан сходил в свою каюту за шахматами. Рассказчик расставил на доске позицию(11).

– В последней радиограмме Таня сообщила, что забралась на самую вершину знака, и волны, как она сказала, задевают ее ноги пенными лапами. Она все еще бодрилась и даже по-детски радовалась, что не проигрывает «гроссмейстеру».

Однако вроде могла и проиграть. Осталась без ферзя за коня с пешками, да и играла она не глядя на доску, в чем, правда, любила упражняться у нас на станции. Больше всего мы боялись с Борисом Ефимовичем выиграть у нее ненароком. И теперь мечтали свести партию к вечному шаху. Сыграй, она скажем, 41. cb и мы сразу форсировали бы

ничью – 41. c2 42. b7 Ф:e5(12), и новый ферзь на с1 даст вечный шах! А если 42. Крb7, то 42… Фh7 43. c8=Ф Ф:e4+ 44. Фc6 Ф:d3(13) и почетная ничья, потому что линия «с» открыта 45. Фf6+ Крe8 46. e6 Фh7+, нет хода 47. Крc8 из-за 47… c1=Ф+ Удивительно, что Таня все это видела «вслепую» и сыграла 41. Крb7, стремясь во что бы то ни стало выиграть! Теперь ее пешка с5 обрела огромную силу, грозя пойти вперед. Например:41…Фh7 42. c6! Ф:e4 43. c8=Ф Ф:d3 44. Фh8 c2 45. Фf6+ Крe8 46. e6, и «гроссмейстер» проиграл бы! Потому пришлось нам коварную пешку взять: 41… bxc5. Казалось, Таня не будет теперь рваться к победе и ей можно предложить «великодушную ничью». Но не тут-то было! Таня озадачила нас: 42. Кf4!(14) угрожая вилкой на g6. Двинешься пешкой «с» в ферзи – проиграешь ферзя на h8, да и партию тоже! Из-за той же вилки на g6 нельзя брать ферзем лакомую пешку на е5. Мы долго спорили, как тут сыграть. Если 42… Фh7, то 43. c8=Ф Ф:e4+ 44. Крb6 Фb4+ 45. Крc6 Фa4+ 46. Крd5(15) и король уйдет от шахов с победой! Не годилось и 42… Фe8 из-за 43. Кd5+ Крe6 44. К:c3 Крd7(16) и белые выиграют после 45. e6+ и размена ферзями на с8. Подумав, мы сочли за лучшее придерживать поле с8 королем(14): 42… Крd7. И сразу по радио получили ответ – 43. e6+. Деваться нам было некуда: 43… Крd6(17) и мы предложили ничью, поскольку полагали, что размен ферзями вынуждает Таню дать свое согласие на мир: 44. c8=Ф Ф:c8+ 45. Кр:c8 c2(18) и придется Тане держать нашу пешку конем, допуская уничтожение всех и белых и черных пешек. Мы послали Тане наш последний ход, рассчитывая, что она согласится на ничью. Однако ответа мы не дождались, так и не поздравив ее с выигрышем.

– Как так с выигрышем? – удивился кто-то. – Что-то его не видно.

– В том-то и дело, что Таня его прекрасно видела! И мы тоже узрели, только попозже. Оказывается: 44. e5+, и вместо размена ферзей на с8 приходится бить 44… Ф:e5, а теперь, смешно сказать, мат в один ход – 45. c8=К+ мат(19)!

– Здорово! – согласились присутствующие.

– Не мог же гроссмейстер доиграться до мата! Мы спохватились и послали вдогонку ничейной радиограмме поздравление с победой. Но Таня не приняла радиограмм, не ответила на обе…

Все долго молчали. В кают-компанию с твиндека доносились голоса, потом они смолкли, и слышно было, как шелестели о борт волны, а может быть, мелкие льдины…

Кто-то спросил, робко, неуверенно:

– Как же Таня? Ее геодезический знак? Ее остров?

Рассказчик сощурился:

– Хорошая мысль назвать остров ее именем, только… С тех пор никто ни разу не видел Ныряющего острова. На карте он нанесен Борисом Ефимовичем как опасная мель…

– А Таня?

– Татьяна Михайловна вышла за меня замуж. Но если вы спросите у нее о том, что я рассказал, она ничего не вспомнит: ни острова, ни знака, ни игранной партии, более того, она даже не знает сейчас ходов шахматных фигур. И она, конечно, станет вас уверять, что все это я выдумал.

– Значит… значит, она жива!

– Ясно. Мою Таню, мою изумительную, милую Таню «Георгий Седов» вскоре подобрал. Она была без сознания, к бревнам геодезического знака, смытого с нырнувшего острова, она оказалась привязанной. Много дней была Таня между жизнью и смертью. А когда пришла в себя, то забыла все-все… Все, что случилось, даже шахматы…

– Как? И пощечины не помнит?

Рассказчик улыбнулся, словно ему напомнили о чем-то необычайно приятном:

– Представьте себе такую аномалию – только это и помнит! Медицина – специальный доктор к нам приезжал, изучающий потерю памяти, – плохо медицина разбирается в женской логике.

– Неплохая женская логика – заматовать превращенным конем при живом вражеском ферзе.

– Потемки! – развел руками рассказчик

и лукаво улыбнулся.

Через несколько дней наш «богатырь с прищуром» сходил на берег. В капитанский бинокль я видел, как катер «Петушок» подошел к причалу, как вышли из него пассажиры. Навстречу тому, кто на голову выше всех, с берега бросилась тоненькая женщина. Он обнял ее, «сжал своими ручищами», и ее фигурки совсем не стало видно.

Вот какая удивительная Таня! А что, если она вспомнит о своем приключении на острове Ныряющем, снова научится играть в шахматы? Удивит шахматный мир?

Кто знает! Нас она удивила…. И не только шахматами…

На этот раз «кают-компания» была на палубе речного теплохода, нарядного, белоснежного.

Был жаркий вечер, нестерпимая духота в каютах выгнала всех на палубу. Пассажиры собирались группами, сдвигая шезлонги и стулья. Уходившие пейзажи подсказывали интересные истории. И, как водится, кое-кто играл в шахматы.

Мы подсели к играющим. Моего знаменитого спутника узнали сразу. Партнерам показалось кощунством играть при нем, и они смешали фигуры.

Седой полковник очень интересно рассказывал о березовом пне-. Яркая береза на высоком берегу напомнила ему вот такую же стройную русскую березку, которая одиннадцать раз переходила в боях из рук в руки, пока не превратилась в обугленный пень. Но даже и пень гитлеровцам не достался…

– Гитлеру – капут. Да и вообще Марсу, богу войны, – капут! – сказал молодой человек с модными висячими усами. – К Марсу автоматические станции летят.

– Ну что ж, – сказал полковник. – Поскольку кают-компания у нас образовалась на палубе и я свою очередь отбыл, то..

– То очередь за марсианином! – вставил молодой усач.

– Как так за марсианином? – удивилась синеглазая девушка.

Мы с моим спутником переглянулись.

– А кто из присутствующих антинаучно доказывал, будто над тунгусской тайгой взорвался марсианский корабль? – с хитрецой сказал усач, глядя в мою сторону.

– О том, какой был взрыв над тунгусской тайгой в 1908 году, теперь спорят ученые между собой, без фантастов. Фантасту остается перейти на… марсиан непосредственно.

– Все последние данные автоматических станций говорят, что никаких марсиан быть не может. Нет там ни атмосферы подходящей, ни воды!

– Зато есть русла бывших рек и овраги, образовавшиеся при паводках.

– Куда же вода делась?

– Загадка, которую еще предстоит решить. Может быть, некая катастрофа изменила орбиту Марса, условия жизни на нем. И все живое должно было или погибнуть, или приспособиться к новым условиям.

– В том числе и разумные?

– Вот они-то скорее всего могли уйти в глубинные убежища с искусственно созданными условиями жизни.

– Ну и ну! – сказал полковник. – Опять марсиане?

– Расскажите, расскажите, – попросила девушка.

– Речь пойдет об обыденной встрече лет пятнадцать назад в скучной комнате с потеками на потолке и чернильными пятнами на столах в Центральном аэроклубе СССР имени Чкалова в Тушине, под Москвой. Мы мимо проплывем.

– Уж не марсианин ли до Тушина добрался?

– В тот день я дежурил в аэроклубе, как член бюро созданной тогда на общественных началах секции астронавтики. Нас тогда еще называли «лунатиками». Но мы стойко сносили насмешки, не подозревая, что очень скоро на нашей улице будет праздник: запущен будет первый в мире искусственный спутник Земли, а потом Юрий Гагарин с его незабываемой улыбкой шагнет в космос.

Я уже собрался уходить, когда заметил в окне «его». Я задержался, словно знал, что он идет ко мне. Что-то странное показалось мне в его походке или в нем… Это ощущение еще более усилилось, когда я увидел его вблизи. (Оказывается, он действительно шел ко мне!) Но дело было не в его маленьком росте и затрудненных, казалось бы, движениях, даже не в крупной шишковатой и совершенно лишенной волос голове… Меня поразил взгляд его больших умных глаз, измененных диковинными выпуклыми стеклами очков. Они приближали ко мне его миндалевидные, чуть печальные глаза, проникающие в собеседника, все понимающие…