Только одна пуля
Шрифт:
Сухарев покраснел от незаслуженной обидности намека, торопливо попрощался с женщиной и вышел. Зачем он задавал свои безответные вопросы? Был муж. Значит, сына нет. И Володи нет. Пуля продолжает смертный полет, распалась связь, два звена вырваны из цепи, а им хоть бы хны. Почему они так равнодушны: ведь жили под одной крышей, с досадой думал он о соседях, самовлюбленно забывая о том, что еще вчера и сам не затруднял себя такими мыслями и рассуждал о чем угодно, кроме этого.
Но теперь он был слишком захвачен новой идеей, чтобы рассуждать терпимо по отношению к другим, ведь и себе он не искал снисхождения. Машинально посмотрел на часы, перекинув в руке «дипломат», — без четверти два, лучше пройтись, если ехать, то после обеда, чтобы застать наверняка, ведь это далеко.
Снова прошел мимо башни
Ничего не скажешь, нашел на него нынче стих, кроет себя, терминов не жалеет. С такими мыслями о хозяйке негоже заявляться с визитом. Теперь им поздно выяснять отношения. Он написал письмо, второе — и все закончилось бесповоротно, хотя ничего не начиналось. Он женился на Виктории, однокурснице, родилась Маринка, неплохо жили, пока не случилась та нелепая катастрофа и они остались с Маринкой одни, дочери было тогда десять лет, и она росла у бабушки, пока он мотался по загранкам, нарочно отпросился на три года, потому что и в том и в другом случае все кончилось бесповоротно, по крайней мере, так он думал. Но оказалось, ничто не может кончиться настолько бесповоротно, чтобы человек мог быть уверенным, что это уже никогда не вернется к нему. И вот сегодня оно вернулось. Вернулся ее беспомощный жест, вернулись озаренные глаза и тот зашедшийся крик с судорогой на губах.
И Володя Коркин вместе с тем как бы заново возвращался к нему. Верно: он был фронтовым другом, пожалуй наиболее близким из тех, кто погиб около него. Так уж случилось, мотался по госпиталям, попадал в новые части, ни с кем не успевал сойтись до новой пули. А с Коркиным они склеились сразу и, как оказалось, до последнего предела. Допустим, их пути-дороги после войны могли и разойтись, как случилось с другими однополчанами; первые годы еще переписывались, наведывались в гости, а там завязались новые связи, пошла своя жизнь. Но мертвые друзья не разлучаются с нами, они навсегда останутся при нас, ибо нет повода для размолвки. Так что Коркина у него никто не отнимет. До пятой, кажется, даты он каждогодно поминал его, потом тоже, хоть и с перебоями. Смерть окрасила эту короткую стремительную жизнь неувядаемым своим отблеском. Род прекратился, некому будет вспомнить юного деда и прадеда, на друзей легла эта ноша. И Маргарита осталась при нем, хотя он всячески таил это от себя. Но вспоминала ли она? Нет, не его, солдафона в хромовых сапогах, а того, другого, единственного и жданного, — не о себе он нынче думает…
Вот мы и добрались до красивых (и, заметим, желанных) выводов, теперь можно со спокойной совестью предстать перед Маргаритой Александровной Вольской, чтобы точно и навсегда узнать все то, что было, и то, что еще будет.
31
Так отчего в таком случае замер он с волнением перед ее дверью? Нажал назначенную кнопку, веселые колокольчики вызвонили нечто мелодичное, уведомляя о явлении пришельца из прошлого.
Шагов он не услышал, дверь бесшумно раскрылась. Сухарев смотрел на нее и не узнавал сквозь время: былой и сегодняшний образ не совпадали (и не могли совпасть); все же это была она, срочно реставрируемая его памятью. Взойдя на встречные орбиты, два образа пришли в движение и начали сближаться на космических скоростях, пока не слились в один, — это снова была она, но уже каким-то чудесным свойством памяти приближенная к прошлому и, если вам угодно, не менее красивая (с поправкой на возраст, само собой). Но куда девался тот задушевный свет, озарявший когда-то это лицо, — он погас, и, похоже, безвозвратно. Не стало лишь малого — озарения глаз, и все лицо сделалось другим, целенаправленным и контрастным, с умело зализанными пудрой складками и подведенными синью глазами
взамен былой озаренности. Неуловимым образом переменились и губы, из размягченных они сделались резкими, их доверчивость стала решительностью, отчего все ее открытое прежде для людей лицо как бы замкнулось в своих пределах.Сухарев стоял перед дверью, как на перекрестке времен, и ему еще предстояло избрать точку отсчета: либо взгляд бесстрастного исследователя, либо взгляд негасимой памяти. И что же? Он еще сомневался?
— Здравствуйте, Маргарита Александровна, — сказал он голосом памяти, кашлянув от волнения. — Иван Данилович Сухарев, узнаете?
— Постойте, постойте… — она пытливо вглядывалась в него, извиняющаяся улыбка пробежала по лицу, нечто далекое, полузабытое прорвалось было из прошлого, засветившись в глазах, и сразу угасло, будто его и не было. — Ведь это было давно? — полуспросила она и посмотрела в сторону комнаты, дверь которой была слегка приоткрыта.
— Очень давно, — с облегченной взволнованностью ответил Сухарев, благодаря судьбу хотя бы за то, что его не гонят прочь и дают постоять на пороге молодости. — Так давно, что самому не верится. Двадцать пять лет и три недели, если не ошибаюсь.
— Да, да, — протянула она, проводя рукой у глаз, и снова в них засветился дальний огонек, проблескивающий из прошлого и раздуваемый неверным ветерком памяти. — И еще три недели, вы правы. — И второй раз посмотрела в комнату.
Он проследил за ее взглядом. Сквозь дверь виднелась полоска стола с раскрытыми школьными тетрадями, девочка в бантах сидела там на стуле, обреченно водя рукой по бумаге. Из глубины комнаты показалась тучная женщина с приготовленной улыбкой.
— Так мы пойдем, Маргарита Александровна, — сказала женщина, раскрывая дверь, и торопливость ее слов и улыбки показалась Сухареву нарочито бесстыдной. — Люся, ты слышишь?
— Я, кажется, не вовремя, — отозвался Сухарев и сконфуженно осекся: словно можно заявиться вовремя двадцать пять лет спустя.
В тесной прихожей мимолетно возникла смущенная толкотня, сопровождаемая переглядами: не беспокойтесь, пожалуйста, мы уже заканчивали, извините, ради бога, прошу вас, право, ни к чему, Люся, а почему арифметика осталась, вечно ты забываешь, в самом деле, что вы, это вы нас извините, разрешите, спасибо.
Наконец они остались вдвоем. Маргарита Александровна смотрела на него изучающе, хотя в ее взгляде можно было заметить и смущение, словно он застал ее за предосудительным занятием.
— Что же вы стоите? — с вызовом сказала она.
— Так мне бы обтереться, наслежу, — ответил он в тон, чтобы сразу дать ей знать, с чем явился.
Но Маргарита Александровна поняла его слишком буквально.
— Третий год живем, и все в грязи, — поспешно согласилась она. — А вы влезайте сразу в тапочки, вот эти, безразмерные. — И пояснила для непосвященных: — Специально для гостей держу.
Тапочки были разношены, с затоптанными задниками, придавленные чужими пятками, и Сухарев невольно подумал о том, что немало, видно, безразмерных ног в них перебывало; эта мысль уязвила его, но он тотчас пресек ее, гася в себе злопыхательство, ревность и прочие пороки, столь неуместные в этом священном доме. Как можно уязвляться тем, что чьи-то ноги побывали до тебя там, куда ты вовсе не собирался? Но видимо, мужское самолюбие, чужое и свое, столь крепко пропитало безразмерные тапочки, что пятки пощекотывало.
И вот они сидят за столом друг против друга. На столе уже не школьные тетради, а малые скатерки в цветную клетку и хрустальная ладья с сигаретами. Минутная говорливость, возникшая было по поводу тапочек и грязных ботинок, сменилась затянувшимся недоумением. Иван Данилович по старой, укоренившейся привычке все ноги поджимал.
— Вы были сегодня в Иностранке? — с ожиданием спросил он.
Маргарита Александровна непонятливо пожала плечами: нет, она не была там нынче, давно уж не была. Иван Данилович конфузливо поперхнулся: он-то и фразы сочинил по дороге сюда, чтобы вместе им повеселиться над его рассказом: от Данте до наших дней, с этажа на этаж, и след простыл, словно в сказке. За кем же он там гнался? Чей призрак искал? Нелепо вопрошать об этом. И теперь он не знал, каким образом подступиться к тому, зачем пришел сюда; более того, вроде бы вовсе утратилась нить, его приведшая.