Тихая заводь
Шрифт:
— Это от характера. Кто терпит и потворствует, а кто и не потворствует.
Незамысловатая философия рассердила Балатьева. В Донбассе он сталкивался с людьми, вникающими во все события цеховой жизни, активно влияющими на них. Попробуй там начальник цеха допустить незаконные действия — ему такое пропишут, что второй раз не захочет. А здесь создавалось впечатление, что если власть имущий даже паровой котел прикажет вниз трубой поставить — поставят: всякая власть от бога.
— А вы? У вас какой характер? — Балатьев не сумел приглушить раздражения. — Подлаживаться, угождать, не говорить ни «да», ни «нет» — мое, мол, дело маленькое. Это же слюнтяйство!
Спокойно посмотрев начальнику в глаза, Аким Иванович так же спокойно ответствовал:
— Вы что, поп, чтоб меня исповедовать? Или следователь, чтоб допрос снимать? — Взглянул в окно, покачал головой. —
Балатьев тоже посмотрел в окно.
— Да неужели, черт побери, нельзя их в разное время кормить?
— Не-е, — благодушно отозвался Аким Иванович, довольный тем, что удалось переключить гнев начальника с себя на заведенный распорядок. — Они время свое знают. Начнут одну кормить — другая возить перестает, не сдвинешь с места хоть ты что. А вороная — так та, стерва, на дыбки сразу и зубы скалит, как собака, попробуй подойди.
Поздно вечером, передавая по телефону сведения о работе за сутки начальнику планового отдела Бесову, тертому и истертому жизнью человеку, ко всему равнодушному и ничему не удивляющемуся, Балатьев попросил, чтоб в графе «Простой печей» тот записал: «Один час лошади обедали». Очень хотелось ему, чтобы о необычном простое узнал начальник Главуралмета, хотя уверенности в том, что Бесов оставит запись в таком виде, не было.
Однако запись дошла без исправления. Об этом Балатьев на другой день узнал от Светланы.
— Ну и заварили вы кашу, Николай свет Сергеевич! — Девушка захлебывалась от восторга. — Начальник главка распсиховался и такую взбучку устроил Кроханову по телефону… Выскочил он из кабинета красный, как мухомор, и на рысях на конный двор.
С этого дня печи из-за лошадей больше не простаивали. На время кормления, если это совпадало с завалкой, приводили подменных лошадей, и те возили вагонетки, пока дежурные не спеша жевали овес. Теперь они работали по девять часов, правда не все. Вороная, например, твердо усвоив распорядок, по-прежнему выходила из конюшни только по заводскому гудку, а среди смены ее ни кнутом, ни уговорами вытащить было невозможно. Она скалила зубы, норовила укусить, если же это не помогало, брыкалась и забивалась в угол, где подойти к ней было и не с руки, и опасно.
Трудно работать, когда за тобой неусыпно следят, с нетерпением ждут промахов, а еще больше — ошибок. Кроханов постоянно держал Балатьева под прицелом, фиксируя все его действия, и раздувал всякое, даже незначительное происшествие до размеров катастрофы. Ушибла работница палец на газогенераторе — и на селекторном совещании директор разделывал Балатьева под орех, да так ретиво, будто в этом был виноват он и только он. Засим следовали выводы, тоже безапелляционные: начальнику цеха не дороги люди, о них он не беспокоится и вообще ни о чем не беспокоится. А если с лошадью случалось что-нибудь — а с ними часто что-либо случалось: то ногу оцарапает о железо, то удерет от зазевавшегося коногона, — Кроханов пускался в такой «анализ» лошадиной психологии, разводил на эту тему такую мерихлюндию, будто был рожден на конном дворе, вскормлен молоком кобылицы и проводил с лошадьми дни и ночи напролет.
— Лошадь — животная умная, она все понимает, только что не говорит, — абсолютно серьезно поучал он, упиваясь своим красноречием. — И к ней подход надлежащий иметь надо. Одна к ласке чувствительная, другую требуется в строгости содержать, но не перегавкивать — скотина тоже до времени терпение имеет. И самое главное, всех их любить надо, как любили свою жену тогда, когда она невестой была, знать, что ей ндравится, а что нет, конюхов подбирать по соответствию ее норова и характера. Обозлили вороную сызмальства — теперь маются с ней и будут маяться до конца ее жизни, оттого как лошадь она сильная, работящая, старания примерного. Списать ее — все равно что зазря уволить хорошего работника.
Он изрекал эти сентенции с таким запалом, будто говорил о чем-то значительном, проблемном. Страсть безудержно разглагольствовать на лошадиную тему раздражала всех, да что поделать — терпели, старались не слушать или слушали вполуха.
Если б вот так да о людях! О людях от Кроханова никто ничего хорошего не слышал.
В Макеевке, где одна доменная печь давала чугуна больше, чем шестьдесят старых уральских домен, селекторное совещание продолжалось не более часа; на Магнитке, где объем производства был еще больше, — пятьдесят минут; здесь же совещания затягивались — в зависимости от настроения Кроханова — до двух часов. А толку что? Сидят начальники отделов в кабинете директора,
начальники цехов в своих конторках, подремывают себе потихоньку вдали от бдительного ока, и каждый просыпается лишь тогда, когда услышит свою фамилию, и то если услышит.Фамилия начальника мартеновского цеха упоминалась чаще других, по поводу и без повода. Сначала Николай, выслушав благоглупости, пытался оправдаться, оспаривал несуразные обвинения, потом, поняв, что это лишь удлиняет нравоучения, стал отмалчиваться. И хотя порой его обуревало неистовое желание ответить такой резкостью, какая навсегда отбила бы охоту у Кроханова упражняться в остроумии, он обуздывал себя, памятуя совет секретаря райкома не поддаваться на провокации.
Во время этих нудных высиживаний у телефонного аппарата Николай находил успокоение в книгах. Слушая монотонный, как шум дождя, голос Кроханова, он читал, благо в библиотеке Давыдычевых хранилось много книг, которые раньше ему не попадались. О Федоре Сологубе и Помяловском он слышал от родителей, а о Надсоне, этом блистательном, трагической судьбы поэте, узнал только теперь. Книги были страстью Константина Егоровича, страстью давней и устойчивой, страстью наследственной. Заядлый книгочей и книголюб, он и поныне, выезжая в большие города, шарил в закоулках букинистических магазинов в надежде выискать какое-нибудь редкостное издание. Как радовался он, когда привез Вересаева в приложении к «Ниве» за 1913 год! Но обладание сокровищами не превратилось у него в самоцель. Он охотно давал книги другим, иногда даже навязывал, требуя лишь бережного к ним отношения. Нарушивший это правило мог на глаза ему больше не показываться. Получая с этим условием книгу, Николай всегда опасался, чтоб она не исчезла из конторки, как исчез паспорт холодной плавки.
Однако чтение не всегда спасало от размышлений. А размышления эти были не из веселых. На первых порах к нему применили простой, но весьма действенный прием, посредством которого Кроханов и Дранников избавлялись от неугодных чужаков, — оставить начальника без подмоги, то бишь без заместителя. Такого испытания здесь почти никто не выдерживал, особенно молодые инженеры. От Светланы Николаю стало известно и о более грубом приеме, который был использован, когда потребовалось ускорить события. Спровоцировав начальника цеха на ответную ругань, Дранников вызвал вахтера и приказал вывести «фулигана» из цеха, Кроханов разыграл возмущение допущенным произволом, устроил разнос начальнику охраны, вахтера приказал снять с работы, а Дранникову объявил строгий выговор, который, кстати, нигде не был зафиксирован. Однако начальник сам уразумел, что после такого конфуза ему на заводе оставаться нельзя, и, ко всеобщему удовольствию, подал заявление об уходе по собственному желанию. В итоге Дранников снова стал начальником цеха, вахтер занял прежний пост, и все в который раз убедились, что крохановский протеже несгораем.
Николай полагал, что к нему подобный метод Кроханов не применит, но был уверен, что какие-то козни против него замышляются.
Своими опасениями он поделился с Константином Егоровичем, когда однажды застал его дома в одиночестве. При Светлане он не завел бы такого разговора, боясь показаться малодушным, а без нее выложил все, не таясь.
Константин Егорович успокоительных слов не нашел, да и не счел нужным искать их — привык смотреть на вещи трезво и приучал к этому других.
— Э, юноша, плохо вы еще знаете жизнь. — В голосе его слышалась умудренность бывалого человека. — Пока еще ни один работник, по той или иной причине с Крохановым не сработавшийся, на заводе не удержался. Этот уездный Макиавелли необычайно изобретателен по части интриг и крайне амбициозен. Есть такая богомерзкая порода людей: попал волею случая в руководящее кресло, сиречь в тузы, вцепился в него зубами и давай выживать всех, кто повыше его званиями, а тем более кто с норовом да со своим «я». Самыми беззазорными способами. В этих своих действиях, кстати, он не оригинален. Так поступает всякий начальник, у кого мало чего за душой. Привечает Кроханов только тех, кто вытягивается перед ним по стойке «смирно».
— Но и у Дранникова, говорят, норов не ангельский.
— Ну, Дранников, во-первых, не светоч, а во-вторых, у них общие жизненные позиции и общее кредо: поменьше хлопот, побольше выпивки. И всякий, кто их дремотное существование нарушает — иначе мыслит или, что еще опаснее, иначе себя выражает, — зачисляется в злейшие враги.
— Но врагов у него, как я понял, на заводе единицы, больше приверженцев или безразличных. Он умудряется даже стоящих людей низводить до своего усредненного уровня, обезличивать.