Тибетский лабиринт
Шрифт:
– Герман?
Увлекшись разбором текста, ученый прозевал момент, когда Ева обратилась к нему с вопросом о том, как продвигается работа над текстом.
В который раз девушка выслушивала от профессора извинения за невнимательность, и в который раз дулась. Вот только в глазах красавицы резвились бесенята, и на следующий день она опять являлась с «докладом». Все повторялось - будто в колесе Сансары.
– Ключ к шифру подбирать нужды нет, - отвечал Герман.
– Чуть подкорректировать тот, что я использовал со свитками Блюмкина. Тут другая тонкость: читающий обязан глубоко вникать в смысл текста, ибо многие понятия имеют двоякое…, да что там двоякое - пять, шесть разных прочтений! Если ошибешься, дашь неверную трактовку - все, считай, пошел в неверном направлении,
Герман зашелестел страницами, пытаясь отыскать для подтверждения своих слов какой-нибудь пример попроще, чтобы был доступен пониманию собеседницы.
– …Ага, нашел! Помнишь то представление, которое показали нам тибетцы в горной деревне - про мудреца и глумливую дакиню? Здесь, в книге, про это тоже написано.
– Ужасно!
– скривилась Ева.
– Дикари, допускающие насилие над женщиной!
– Это лишь одна из трактовок, и притом - совершенно тупиковая. Но, если вернуться к отправной точке и взглянуть иначе…
Ева презрительно хмыкнула.
…То получим иной путь, - невозмутимо продолжил мысль Герман, - в качестве первого шага следует определить, что это было - забавный спектакль или действо, исполненное сакрального смысла. Взять нашего уважаемого Эрнста - как человек несведущий, он сразу определил для себя, что видит спектакль, пляски дикарей. Прочитал бы то же самое в книге - посчитал за миф, за бабушкины сказки. Таким образом, твоя реакция - тупиковая, поскольку она эмоциональна, а реакция Шеффера тупиковая, поскольку невежественная. Другое дело, если за дело возьмется мудрец, ведь и книга, и боннские ритуалы рассчитаны на человека мудрого. А таковой сразу поймет, что перед ним вопиющее несоответствие, нуждающееся в правильном осмыслении…
Герман остановился и потер переносицу, но Ева немедленно вынудила его продолжить, спросив с изрядной долей скепсиса:
– И в чем же несоответствие?
– Противником дакини во всей этой истории выступал мудрый лама. Подчеркиваю, мудрый! Почему же мудрость не помогла достигнуть успеха? Напомню, его цель состояла в овладении знаниями, а не телом и жизнью дакини!
– Хорош мудрец!
– Верно, лама ошибся. Давай попробуем разобраться, где именно.
Ева наморщила носик.
– Он слишком сильно поддался гневу, - сказала она, подумав.
– И не пожелал договориться с дакиней, когда представилась возможность.
– То есть, сам себе закрыл путь к цели. Если бы он поступил иначе, мог бы продолжить путь, - подтвердил Герман.
– Вот в чем верное решение. И это - лишь одна из самых простых задачек в книге, а чем дальше, тем загадок больше, и тем они сложнее.
Ева пристально посмотрела на профессора и спросила:
– А что в конце?
– Шамбала, - улыбнулся Герман.
– По крайней мере, я очень на это надеюсь.
В этот день, как и в предыдущий, он снова лег спать далеко за полночь с красными глазами от тусклого свечного света и с пятнами чернил на руках. На самой границе сна и яви перед глазами проплывал образ Евы, и появлялось ощущение, что он чего-то не досказал сегодня. Обещал обязательно сказать завтра и провалился в забытье. Чтобы на следующий день все повторилось.
Эрнст Шеффер захаживал к Герману чаще Евы - по два-три раза за день. В остальное же время руководил работами по установлению радиосвязи с Берлином. В поведении оберштурмфюрера появилась нервная резкость и крайняя нетерпеливость. Он подолгу докучал Крыжановскому нудными и дилетантскими расспросами и постоянно торопил, будто не замечая, что ученый и без того трудится, не покладая рук.
Герман действительно торопился, хотя и понимал, что своей работой помогает враждебной ему и его стране фашистской Германии достичь Шамбалы. Московское руководство, конечно, не придавало данной теме большого значения - не зря же товарищ Кабулов в разговоре на Лубянке бросил пренебрежительное «шамбала-мандала». Но Крыжановский полностью отдавал себе отчет в происходящем, а потому принял решение не говорить немцам о встрече на улицах Лхасы с Лили Беллоу в образе нищенки и высказанных ею угрозах, зато в решающий момент неизбежного
противостояния между британцами и немцами использовать любую подвернувшуюся возможность в интересах СССР. На том его совесть разведчика успокоилась и позволила всецело отдаться увлекательному занятию расшифровки. Шамбала! Тайна и древность! Может ли существовать на свете что-либо более захватывающее? Приобретенная личность разведчика уснула на время.В день успешной установки на одной из горных вершин вблизи Лхасы мачты ретранслятора на лице Шеффера появилась зубастая улыбка пирата, которая еще сильнее расцвела, когда удалось связаться с Берлином, и в наушниках зазвучал едва слышный, но весьма характерный голос куратора Аненербе Генриха Гиммлера.
Рейхсфюрер в выспренних выражениях поздравил экспедицию с успехом, объявил, что Тысячелетний Рейх стоит на пороге великих и славных свершений, после чего передал микрофон уважаемому доктору Фридриху Гильшеру. Тот долго беседовал с Шеффером наедине, по окончании разговора с лица последнего исчезла улыбка, а ее место заняло выражение озабоченности. Руководитель экспедиции стал еще больше наседать на Германа, то требуя, то умоляя работать быстрее.
Теперь Крыжановский перестал появляться и в столовой. Видя такое дело, гостеприимный господин Калзан самолично взялся готовить для ученого саиба. Радушный хозяин варил наваристую тсампу или крупные пельмени-момо и вручал Еве. Кормить с ложечки профессора пока нужды не возникало, но в дальнейшем… Отстраненно перемалывая пищу челюстями, Герман заглядывался на тонкие ладошки фройляйн. Это тоже скоро стало почти традицией - ладошки милой фройляйн и еда хозяина поместья. Когда однажды выдался какой-то праздничный день и Калзан выгнал с кухни обеих жен, его стряпню испробовали все европейцы. После этого события Сигрид Унгефух объявил, что тоже готов принять участие в расшифровке тибетских каракулей, чтобы и его, подобно Крыжановскому, каждый день потчевали подобными яствами.
В один из дней начальник экспедиции Эрнст Шеффер также принес Герману блюдо собственного приготовления.
– Пей, - сказал он, протягивая профессору рог, наполненный мутной красной жидкостью.
Герман, думая, что там вино, машинально глотнул, но тут же поперхнулся и принялся отплевываться.
– Что это за гадость?
– застонал он, борясь с приступом рвоты.
– Кровь орла - истинный арийский напиток, - невозмутимо ответствовал Шеффер.
– Придает человеку зоркость и мудрость - как раз то, в чем ты сейчас нуждаешься. Я специально добыл двух могучих грифов! Кстати, оба, можно сказать, звезды кинематографа. Мы тут сняли на пленку замечательный обряд местных похорон… Да ты, наверное, с этим ритуалом знаком: тело покойного выставляется на открытом месте, чтобы его склевали птицы. Наша парочка грифов отличилась особо - видимо, сильно проголодалась…
Герман в ответ лишь застонал.
– Что, не по вкусу?
– язвительно спросил Шеффер.
– Давай сюда.
Он схватил рог, осушил до дна и, утерев бороду, пообещал:
– Сегодня не настаиваю, но с завтрашнего дня, если не покончишь с текстом, прикажу Унгефуху насильно тебя поить…, не надо возмущенных взглядов - этого требуют интересы Рейха. Ладно, ладно, пошутил я. Пойми, дружище, нет больше сил ждать, да и начальство наседает так, что не вздохнешь…
Когда Шеффер ушел, Герман некоторое время пребывал в раздражении по поводу выходки начальника экспедиции, а потом махнул рукой и продолжил работу. К следующему утру он не закончил, зато к обеду второго дня вышел из комнаты. Вид ученый имел опустошенный и безрадостный.
По крыше пронзительно колотил дождь, издалека доносилось слабое рычание: то мелководная Ки-чу, набрав силы, норовила выйти из берегов и затопить бедняцкие кварталы. В закрытые ставнями окна периодически бухали тяжелые порывы ветра.
– Какое сегодня число? Эрнст, какое сегодня число?!
– спросил Герман.
Поднявшийся навстречу Шеффер ответил медленно:
– Одиннадцатое июня, - и язвительно добавил.
– Что-то случилось? Куда-то опаздываешь?
– Поздно!!!
– Крыжановский опустился на тахту.
– Слишком поздно!