Террористка
Шрифт:
Он начал осторожно, но потом стал говорить все более и более горячо. Вокруг живут люди. Плохо ли хорошо, но они не хотят воевать, они в большинстве своем не хотят ни с кем бороться. Даже в генах у молодых — усталость от стрельбы и крови. Россия вдоволь навоевалась за последние сто лет. Кругом мирная жизнь, и вот автомат Старкова должен загрохотать, прервать чью-то жизнь. Почему? По какому праву? Ведь он не палач. Он не судья грешников и преступников, он сам грешник и преступник, с точки зрения закона. Имеет ли он на это право? Как он будет жить после всего этого?
— Боже! Сколько эмоций по пустякам, — сказала
— По пустякам! — удивленно воскликнул Старков. — Ты считаешь, это пустяки? — он остановился. Замолчал. На него насмешливо смотрели ставшие вдруг ледяными глаза женщины.
— Помнишь, как у Льва Толстого в «Войне и мире»? Пьер Безухов говорит об ужасах дуэли, что вот он мог убить человека, а князь Болконский ему отвечает: убить бешеную собаку — это не плохо. А ведь он говорил всего-навсего о мужчине, который обольстил девушку, желавшую быть обольщенной.
— Подожди, — поморщился Старков, — при чем тут Лев Толстой?
— Сколько в России людей, которые и рады бы мстить гадам, но не могут, а комбату Старкову дана такая возможность, но он сомневается.
— А ты не сомневаешься?
— Нет! — твердо покачала головой Оля. — Они издевались над всем, что мне было свято, в течение пяти лет. Пять лет, Старков, они расстреливали меня! Они унижали и оплевывали Россию. Они развалили страну и довели ее до нищеты, они со своим радио и телевидением превратили людей в идиотов. Они всегда были на стороне тех, кто против России. В Молдавии они были на стороне молдаван, в Прибалтике на стороне прибалтов. Они даже были против нерусских, но желавших быть частью России — как случилось с абхазами. Они издевались надо мной и такими, как я, зная, что мы есть. Они продолжают издеваться над нами. И ты думаешь, их что-то остановит, кроме страха за свою шкуру? Они же прямо писали, что в России демократической все замечательно, но только не хватает оккупационных войск, как это было в послевоенной Японии и Германии.
— Подожди, прекрати эту политинформацию. Ведь не тебе спускать курок…
— Почему же, я готова, — почти спокойно сказала Оля, — назови первого. Их же так много, Старков, не бойся, мы не промахнемся и не попадем в честного человека, — в словах Оли зазвучала ирония.
Она и сама не ожидала от себя такого взрыва эмоций. Но образ бесстрашного офицера спецназа стал распадаться у нее на глазах. Она увидела перед собой слабого и рефлексирующего человека.
Старков глубоко вздохнул, поднял глаза вверх — между деревьями виднелся клочок высокого и светлого осеннего неба. Он поднял воротник своего плаща, сунул руки в карманы. Его знобило. Вместо тепла от женщины, стоявшей рядом, шел холод.
— Они! — сказал он устало. — Кто это ОНИ. Мне предлагают забирать деньги у совершенно конкретных людей. Боюсь, что это обыкновенные торгаши.
— Подожди, — наморщила лоб Оля, — я вспомнила. В тот вечер, когда я встретилась с Дубцовым… там вспыхнул спор. Кричали, что народ грабят. И Дубцов так хладнокровно сказал… Понимаешь, он не опровергал того, что и он грабит народ и государство, он просто… издеваясь, сказал, что храбрости не хватает отобрать награбленное. Вся храбрость на слова и крики уходит.
— Забавно! — заметил Старков и стал раскачиваться на месте, поднимаясь то на носки, то на пятки.
— Гимнастика, — спросила Оля, — тренируешь ноги?
— Вот так я балансирую между жизнью
и смертью целый год, я устал.— Они не устают. Не упускай свой шанс, Слава. У тебя два пути: стать обывателем или остаться бойцом.
— Я уже выбрал, — вяло сказал Старков, — это так, минутная слабость. А раз ты такая храбрая, постарайся устроиться на работу к Дубцову. Через отца же можно это сделать.
— Думаю, проблем не будет, — ответила Оля.
— Информация, которая ко мне попадает, скорее всего, верная, но я хочу получать кое-какие сведения из первых рук.
Изрядно замерзнув, они пошли в кино. В фойе попили кофе с булочками. Оба молчали. Зрителей было мало. Одинокие мужчины самых разных возрастов. Группка мальчиков-подростков. И ни одной женщины, кроме Оли. Одиночество гнало мужчин в кинотеатры. Одиночество заставляло женщин сидеть дома.
Напротив Старкова и Оли пил кофе старик — бомж. Возраст его установить было нельзя. Давно не бритый, в рваной куртке и грязной шапочке с помпоном, он пропах всеми отвратительными запахами города. Для него был сегодня удачный день. Расплачиваясь за кофе, он достал из кармана пачку сторублевых бумажек.
Видя, что парочка разглядывает его, бомж объявил:
— Я свободный гражданин России, где хочу там и стою, — добавил более миролюбиво: — за вашим столиком уютно. Боюсь пустоты, боюсь пустых столиков.
Когда он отошел, Старков сказал вполголоса:
— Оля, а ты уверена, что людям стало хуже жить, чем раньше?
— Ты думаешь, что я, как народоволка, стремлюсь страдать за народ, — усмехнулась Оля, — вовсе нет. Народ — это быдло.
— Не новая, однако, мысль, — заметил Старков.
— Но верная, — перебила его Оля, — понимаешь, я не хочу жить в том мире, в котором мне, — она усмехнулась, — как выражаются эти козлы-политологи, мне безальтернативно предлагают жить. Я не хочу. Или я, или они!
Старков промолчал.
…В середине боевика, после сцены со страшной дракой и стрельбой, он нагнулся к Оле и прошептал: «За эти полчаса, что этот парень здесь воюет, я бы убил его раз пятнадцать. Посмотри: он автомат как поливальный шланг держит».
15
Следующий день был выпускным. Группа под руководством Инструктора подошла к финишу. Оля, явившись в Психологическую лабораторию, застала всех четверых членов группы за дружеской беседой. Мафиози уже давно нашел общий язык с Цивилизацией, а Босс ходил кругами вокруг Путаны.
— Господа, — сказал вышедший к ним Инструктор, — сегодня занятий не будет. Если вы не против, то мы можем сходить все вместе в ресторан. С нами и Гончаров будет.
Вечером, после ресторана, изрядно выпивший Митя напросился в гости к Оле.
— Собственно, я не к вам. Я к Дориану Ивановичу.
— Я понимаю, — просто ответила Оля, — но ведь нам по дороге.
Она была благодарна психологу. За эти две недели занятий, за время многочасовых диалогов и монологов она восстановила душевное равновесие, но приобрела устойчивое отвращение ко всяким групповым откровениям.
— Благодаря вам, Митя, — сказала она ему в метро, — я могу выдержать допрос даже в ЦРУ.
— Шутите, а зря, — сказал Гончаров, — методики «раскалывания» личности одинаковы, что в службах безопасности, что в психологических лабораториях.