Терпение Мегрэ
Шрифт:
— Ты завтракал?
— Нет еще.
— Где она?
— На кухне.
Мегрэ стремительно вошел в кухню. Алина курила сигарету — перед ней стояла тарелка с яичницей. Как эта женщина сегодня была не похожа на кокетливую Алину, настоящую мадам, которая так следила за своей внешностью!
На ней был только старый голубой халат, тонкий шелк которого прилип к телу. Ее черные волосы не были причесаны, на лице никакой косметики. Она не приняла ванны, и от нее исходил терпкий запах пота.
Уже не первый раз Мегрэ констатировал это. Он знал многих женщин, кокетливых и ухоженных,
Вдруг менялись их вкусы, их поведение. Они начинали одеваться более ярко, говорить вульгарным тоном, употреблять выражения, которые так старались забыть, их природные качества снова всплывали на поверхность.
— Пойдем!
Она достаточно хорошо знала комиссара, чтобы понять: на этот раз дело принимает серьезный оборот. И все-таки она неторопливо поднялась, раздавила сигарету в жирной тарелке, положила пачку в карман халата и подошла к холодильнику.
— Хотите пить?
— Нет.
Она не настаивала, достала для себя бутылку коньяка и стакан в буфете.
— Куда вы меня ведете?
— Пойдем, с коньяком или без него.
Он заставил ее пойти через гостиную и довольно грубо втолкнул в кабинет Пальмари, где инвалидное кресло еще напоминало о старом вожаке.
— Садись или стой, как тебе угодно, — проворчал комиссар, снимая пиджак и нащупывая трубку в кармане.
— Что случилось?
— Случилось то, что все кончено. Пора подводить итоги. Ты это понимаешь, да?
Она села на жесткий диван, скрестив ноги, и дрожащей рукой пыталась зажечь сигарету. по Комиссар присутствовал при своего рода крушении.
Он знал ее уверенной в себе, зачастую высокомерной, часто зло насмехавшейся над ним.
Сейчас она напоминала загнанное животное, ушедшее в себя, испуганное и полное тревоги.
Мегрэ крутился на кресле, вертел его в разные стороны и, в конце концов, принял ту позу, в которой часто видел Пальмари.
— Он прожил здесь три года пленником этого механизма.
Мегрэ говорил как бы сам с собой, его руки нащупывали рычаги управления, которые он поворачивал то вправо, то влево.
— У него оставалась только ты, чтобы общаться с внешним миром.
Она отвернулась, взволнованная тем, что видит человека такой же комплекции, как Манюэль, в его кресле.
А Мегрэ продолжал говорить, не обращая вроде бы на нее внимания.
— Это был мошенник старой школы, мошенник времен наших отцов. А старики были гораздо осторожнее, чем современные мальчики. В частности, они никогда не разрешали женщинам вмешиваться в свои дела, разве что когда пользовались их выручкой. Манюэль уже прошел эту стадию. Ты слушаешь?
— Слушаю, — пробормотала она голосом маленькой девочки.
— Правда, этот многоопытный старый крокодил полюбил тебя, как мальчишка, полюбил девку, подобранную им на улице Фонтен. У него уже была кругленькая сумма, которая бы позволила ему уехать на берега Марны или куда-нибудь на юг. Этот бедный идиот вообразил, что сделает из тебя настоящую даму. Он одел тебя, как супругу богатого буржуа. Ему не нужно было учить тебя считать, это ты умела с самого рождения.
Сколько показной нежности было в твоем обращении с ним! Ты хорошо себя чувствуешь,
папа? Хочешь, я открою окно? Ты не хочешь пить, папа? Хочешь, твоя Алина тебя поцелует?Резко поднявшись, он произнес:
— Девка!
Она и глазом не моргнула, не шевельнулась, хотя знала, что в гневе он способен и ударить ее.
— Это ты его заставила записать недвижимое имущество на твое имя? А счета в банке? Не важно! Пока он оставался здесь замурованный в четырех стенах, ты встречалась с его сообщниками, ты передавала им от него инструкции, ты собирала бриллианты. Тебе все еще нечего сказать?
Сигарета выпала из ее пальцев, и концом тапочки она раздавила ее на ковре.
— Сколько же времени ты была любовницей этого самца Фернана? Год, три года, несколько месяцев? Вам очень удобно было встречаться в отеле на улице Этуаль. И однажды кому-то из вас двоих, Фернану или тебе, стало невтерпеж. Хоть Манюэль и был слабее, чем раньше, но все же оставался крепким и мог прожить десять или пятнадцать лет. Накоплено было достаточно, и тебе не составляло труда внушить ему, что остаток дней надо провести там, где его могли бы катать в кресле в саду, где бы он чувствовал себя легко и свободно среди природы. Тебе или Фернану пришла эта мысль в голову? Твоя очередь говорить! Давай, живее!
Тяжелыми шагами он ходил от одного окна к другому, иногда выглядывая на улицу.
— Твоя идея?
— Я тут ни при чем. — И с усилием спросила: — Что вы сделали с Фернаном?
— Он в камере предварительного заключения, где будет томиться до тех пор, пока я его не допрошу.
— Он ничего не сказал?
— Не важно, что он сказал. Ясно, что не ты убила Манюэля. Фернан взялся за это, пока ты ходила за покупками. Что касается второго преступления…
— Какого еще второго?
— Ты что, не знаешь, что в доме произошло еще одно убийство?
— Кого?..
— Так вот! Подумай немного и ответь — кого, если ты не играешь комедию. Пальмари убрали с дороги. Но Барийар вдруг заподозрен полицией в этом убийстве. Вместо того чтобы увезти вас обоих на набережную Орфевр и устроить вам очную ставку, вас оставляют каждого в своей ловушке, тебя здесь, его напротив, без связи друг с другом. А что это дает? Ты таскаешься по квартире, теряясь в догадках, чем все кончится, и даже не моешься. Барийар мучительно соображает — где может быть наиболее слабое звено. Особенно возможный свидетель.
Прав он или нет, но Барийар уверен, что ты не будешь свидетельствовать против него. Но вот там, наверху, в мансарде есть сообщник, может быть, немного безумный, а может быть, более хитрый, чем хочет казаться, которому того и гляди достанется лакомый кусок.
— Старый Жеф убит? — воскликнула она.
— А ты сомневалась, что он будет первым в списке?
Она смотрела на него, явно сбитая с толку, не зная, за что уцепиться.
— Как его убили?
— Сегодня утром его нашли повешенным в подвале Барийара, давно уже превращенном в мастерскую, где Жеф Клаас, точнее Виктор Крулак, заново гранил украденные камни. Он повесился не сам. За ним ходили наверх, в мансарду. Его стащили в подвал и убили, прежде чем надеть веревку на шею.