Тени сна (сборник)
Шрифт:
— У меня дома и «винчестер» есть. Знаешь, как у американских полицейских, с продольно передергивающимся стволом?
Честно говоря, упоминание «винчестера» вызвало у меня в первый момент ассоциации с компьютером. Но у наших «деловых людей» несколько другие интересы и увлечения.
Дверь снова отворилась, и в нее вплыла давешняя миловидная женщина.
— Александр Иванович, вы просили деньги на карманные расходы, — пропела она грассирующим голосом и положила на стол две пачки купюр. То ли у нее действительно была такая манера разговора, то ли просто «строила глазки» писателю. Вообще странно, как меняются люди, стоит им услышать, что ты
Устинов разорвал одну пачку, небрежно пролистал ее, бросил на стол. Брови мои взлетели вверх. Это были наши родные «фантики» купюрами по пятьдесят тысяч.
— Хорошо, — буркнул он.
— Да, еще одно, Александр Иванович, — елеем расплылась «милашка». — У нас сейчас налоговая инспекция, мы подбиваем счета, так что просьба на карманные расходы много не брать.
— Много — это сколько? — раздраженно бросил Устинов.
— Ну, не больше десяти миллионов в день.
— Ладно, — отмахнулся Устинов, и «милашка» ретировалась, одарив меня на прощание многозначительным взглядом. Если бы она знала, сколько я сейчас зарабатываю, я бы не удостоился никакого.
— Черт его знает, что делается,…! — взорвался Устинов. — Своими деньгами распоряжаться не могу!
Я откровенно рассмеялся.
— Ты чего? — подозрительно уставился он на меня.
— Для меня подобные деньги — нечто несусветное.
— Разве это деньги? — поморщился Устинов. Он достал портмоне, расстегнул его и извлек толстую пачку зеленых купюр.
— Вот это деньги, — сказал он, протягивая мне одну купюру.
Я посмотрел. Купюра оказалась тысячедолларовым банкнотом. Который равнялся, уж и не знаю, скольким моим годовым зарплатам. Высоко у нас ценятся как научные работники, так и писатели…
— Неплохо живешь, — кивнул я, возвращая банкнот.
— Не жалуюсь, — отрезал Устинов. — Ну, так как: продолжим разговор о твоей книге?
— Сейчас на книгах ты ничего не заработаешь, — собравшись с духом, решился я. — С твоей стороны это может быть разве что благотворительной акцией.
Устинов поскучнел.
— И сколько это мне будет стоить?
Я прокашлялся.
— Двадцатилистовая книга… то есть, страниц на пятьсот, — запинаясь, проговорил я, — тиражом, скажем, тысяч тридцать…
— Так сколько?
— Миллионов сто, — нырнул я с головой в омут.
Устинов, изобразив на лице задумчивость, постучал пальцами по столу.
— Нет, — твердо сказал он. — Я денег на ветер не бросаю. За сто миллионов я могу взять две «иномарки», перепродать их и заработать еще столько же.
— Нет, так нет, — кивнул я. Честно говоря, ничего другого я и не ожидал. И все же решился на последнее унижение: — Слушай, а «придворный» писатель тебе не нужен? В принципе, я теперь стал не очень переборчив…
— Нет, — вновь отрезал Устинов, но тут же смягчился. — Ты что, совсем на мели?
— Да.
— Не понимаю, — пожал он плечами. — Сейчас столько возможностей… Приложи минимум усилий — и греби деньги лопатой!
Я горько усмехнулся. Психология наших «деловых людей» была мне хорошо известна. И то, что другой психологии они не понимали и не принимали — тоже.
— Знаешь, — сказал я, отнюдь не надеясь на понимание, а больше для самого себя, — у каждого в жизни есть своя стезя. У тебя — коммерсанта, у меня — писателя. Я надеюсь, что деньги для тебя не
главное (каюсь, здесь я покривил душой, ибо был уверен в обратном). Главное, процесс их получения. Таким же главным для меня является писательский процесс. И я уже не в том возрасте, чтобы менять свои увлечения. Тем более что их в любом возрасте поменять практически невозможно.Устинов задумчиво побарабанил пальцами по столу. Кажется, я таки что-то зацепил в его душе. Вероятно, он еще не настолько закуклился в своем «коммерческом мирке», а, может, просто моя лесть о «стезе человеческой» бальзамом пролилась на его душу. Все-таки одно существенное отличие между нашими и западными коммерсантами есть. Там никто не смущается говорить, что он делает деньги, только деньги и исключительно деньги. Наши же «деловые люди» постоянно ищут оправдания своим действиям среди высоких материй. Основательно въелся в наше сознание, где-то на уровне подкорки, коммунистический лозунг о том, что деньги — лишь средство достижения цели. А сама цель может быть только светлой и прекрасной, но никак уж не самими деньгами.
— Я бы, конечно, мог дать тебе… — раздумчиво протянул Устинов тоном, явно намекающим на то, что я, как писатель — по идее: человек высоких моральных принципов, — попрошайничать не буду.
Не знал он, что я уже доведен до крайности. И просил не для себя.
— Так дай, — глухо оборвал его я, не поднимая глаз. — Считай, что я пришел к тебе с протянутой рукой.
Ничего не сказал Устинов. Не глядя, снял с разорванной пачки несколько «фантиков» и положил передо мной.
Я взял деньги, которые Устинов таковыми не считал, и встал.
— Спасибо, — кивнул я и попытался пошутить: — Будем полагать, что в моем лице ты спас от смерти отечественную фантастику.
Устинов только развел руками.
— Счастливо, — попрощался я, не протягивая руки. Вряд ли бы он ее пожал. Обманул я его в его ожиданиях.
— И тебе счастливо, — без улыбки сказал он.
И я вышел. И только тогда у меня пламенем стыда заполыхало лицо. Путь к Устинову на всю оставшуюся жизнь мне теперь был заказан. Не любят богатые нищих. Особенно наши — наших. Большинство из них изучало в свое время политэкономию — знают, за чей счет богаты.
Я вышел на улицу, но, странное дело, несмотря на горящее лицо, стыда не испытывал. Наоборот, приподнятое настроение царило в душе. Наверное, то же самое испытывают рэкетиры, «сняв» мзду с клиента. Хотя по Марксу и Ленину я сейчас совершил почти что акт экспроприации.
И все же не все так просто было на душе, потому что буквально через несколько шагов в голове зашумело, а ноги стали ватными. Я с трудом доплелся до ближайшей лавочки и рухнул на нее. Может, и не в душе было дело — все-таки хлеб и кефир не столь калорийная пища, которая может позволить человеку эмоциональную перегрузку.
Ветвистая молния со страшным грохотом разорвала небо на черные лоскуты. Ливень низвергался сплошной стеной, а порывистый резкий ветер волнами бросал эту стену на Летописца, сбивал с ног, вколачивая воду в легкие. Кашляя, спотыкаясь и скользя по раскисшей почве, Жилбыл пытался подняться по тропинке на холм к своему дому. Гнулись и трещали ели, березы швыряли в лицо охапки мокрых тяжелых листьев, стремительные дождевые ручьи с холма то и дело преграждали путь. Лес стонал, завывал, в нем кто-то хохотал, а с вершины холма неразборчивым речитативом что-то вещала своей стране преобразившаяся двуликая Государыня.