Темная комната
Шрифт:
– За это еще кое-кто отвечал.
Через широкий кухонный стол Миха глядит на старика, и тот опять пожимает плечами. Жест, выражающий скорее отступление, а не окончательный отказ. Миха решает: «Целился».
– В каком смысле?
– Некто этим распоряжался. И даже если он не приказывал вот так, напрямую, он все равно давал понять, что нужно сделать. Так что от вас ничего не зависело, понимаете? И вы шли и делали, хотя вам и не приказывали. Получалось, что делали добровольно. А в таком
Колесник чертит в воздухе круг, и Миха следит за его руками.
А потом старик просто сидит.
Через какое-то время продолжает.
– Трудно мне вам это объяснить. Я не сумею это рассказать, да вы и не поймете. Я думал сегодня: хорошо это. Хорошо, что вы так и не узнаете, что у меня на уме. Вы совсем другой человек.
А Миха думает: «Это чересчур просто. Слишком просто, чтобы об этом рассказывать».
– А вы сами теперь не другой?
– Может быть, может быть. Затрудняюсь сказать. Не мне судить о таких вещах.
– Но сегодня это имеет для вас какое-то значение? То, что вы тогда делали?
– Нет. Нет. Но я помню, что тогда мне это помогало.
Миха пишет Мине письмо. Он не может сказать ей всего по телефону. Боится произнести это вслух. Вдруг тогда это станет реальностью. Ей будет противно, он знает. Может, она письмо и не прочтет, но ему, по крайней мере, нужно вылить это на бумагу.
Может, это действительно был замкнутый круг, как сказал Колесник.
Миха думает о деде. С автоматом. Стоит, впереди траншея, а позади черно-зеленая чаща.
Он мазал? А если да, меняется ли хоть что-нибудь? Становится ли он от этого лучше? И почему?
В то самое время, в том самом месте. Они пришли сюда убивать. Вот зачем он здесь был.
Миха кладет письмо в конверт и запечатывает. Тошнит, надо бы лечь. Он идет с письмом в туалет, рвет его и спускает клочки в унитаз.
Два дня Миха не ходит к Колеснику. Не то чтобы он задумал так нарочно. Но проходит один день, а за ним следующий.
На линии помехи, и Минин голос теряется среди шума. Ей снова звонила мутти. Миха понимает, что Мина на него сердится, но нужно дать ей выговориться. Он то и дело ее перебивает – сам того не желая, в неподходящий момент. И чем дальше, тем хуже.
– Она подумает, что я не передаю приветы.
– Нет, она подумает, что я вконец обленился. Плохой сын.
– Так позвони ей оттуда.
– Не могу.
– Почему, Миха?
– Что?
– Я спросила почему.
– Она поймет, что я звоню издалека, мне придется врать.
– А
так ты меня заставляешь врать. А ей я врать не хочу.– Отец тоже звонил?
– На прошлой неделе, я же тебе говорила.
– Ага.
– Ты там еще долго пробудешь?
– Мина, я не слышу.
– Ты еще долго там?
– Пару дней, наверное. На выходные возьму билет.
– Пару дней.
– Да. У тебя все хорошо, да? С ребенком все в порядке?
– Просто замечательно, Михаэль. Я все еще беременна, и все просто за-ме-ча-тель-но!
И молчит. И Миха тоже. Пусть пыль уляжется.
– Я поставлю на автоответчик. Позвонят твои родители, не стану подходить.
– А когда я позвоню, подойдешь?
– Ты скоро вернешься. Зачем тебе опять звонить?
Миха делает глубокий вдох. Мина жестока. Что ж, он тоже будет жесток.
– Деньги кончаются.
Возле Михиных пальцев неровным столбиком высятся монеты. Он отводит глаза, притворяясь, что их тут нет.
– Да, хорошо. До встречи.
– До встречи.
Оба молча ждут, когда связь оборвется. Мина не выдерживает и первая дает отбой.
Колесник сидит на стуле, как прикованный. На полированной деревянной ручке стоит пепельница и лежит коробок спичек. Миха протягивает старику непременную пачку сигарет, и тот закуривает.
– Вы испытывали к евреям ненависть?
– И да, и нет.
– Это как?
– Я выискивал людей, которых можно было бы ненавидеть.
– Правда?
– Я был обозлен. Из-за отца, из-за деревни, из-за колхозов, голода. Коммунистов.
– Что случилось с вашим отцом?
– Его расстреляли.
– Коммунисты?
– Да. Я помню, как его уводили: его и еще пятерых человек.
– За что?
– Он был учителем. И не хотел учить по их указке. Его и раньше забирали, но на этот раз он не вернулся.
Миха глядит на старика. Ни слез, ни грусти в голосе – сидит себе неподвижно в кресле, отделенный от Михи кухонным столом.
– Значит, вот почему вы ненавидели евреев? Из-за отца?
– Да, можно сказать и так.
– А вашего отца забрали евреи?
– Нет, среди них не было евреев. Те коммунисты, что увели отца, не были евреями.
В добавление к словам Колесник поднимает руку, машет в воздухе широкой ладонью.