Чтение онлайн

– В тот день король едет на охоту в леса Медона. Он не знает, что народ идет на Версаль, требуя хлеба. Предупредить его невозможно! Паж идет в Трианон к Марии-Антуанетте с конвертом в руке: граф де Сен-При умоляет ее вернуться в замок, где она будет в большей безопасности. Королева берет манто и шляпу и уходит, не задержавшись даже для того, чтобы в последний раз оглядеть убежище, где она провела столько счастливых дней. Начинается сильный дождь. Королева идет через парк и сады, за ней слуги, а она знает там самые маленькие боскеты, мельчайшие каскады – но больше она их не увидит.

Какое представление!

Лицо Гранье действительно оживилось, когда он заговорил о Марии-Антуанетте. Он начал говорить быстрее, жестами подтверждая слова. Казалось, он забыл, что должен удерживать ироничную маску. Он подвел нас к миниатюрному бюро, заваленному книгами и бумагами, около которого стояла литография Энди Уорхолла. Когда он описывал последние моменты, которые королева провела в Версале, в глазах появилось выражение такого сочувствия, что я чуть не извинился, что ничем ей не помог. Если бы сам Гранье оказался на пути кареты, везшей австриячку на эшафот, он, наверное, бросился бы под ноги лошадям. Несмотря на то что он пялился на Катрин, мне он начал казаться трогательным.

– А вы знаете, чем все кончилось? – вопросил Гранье с восторгом в голосе. – Ужасный финал? Сумерки короля и королевы в Версале? Тень гильотины?

Катрин опять сжеманничала:

– Конечно, вы знаете больше.

Писатель схватил большой отполированный камень, лежавший на стеллаже, и начал его поглаживать.

– Они были все-таки жалкими, – продолжил он. – В час дня, шестого октября, Людовик Шестнадцатый бросил последний взгляд на свой «дом», затем поставил каблук на подножку кареты. И сказал графу де Гуверне слова, вошедшие в историю: «Граф, вы остаетесь здесь за хозяина. Постарайтесь спасти для меня мой бедный Версаль». – Гранье помолчал секунду, состроил гримасу, положил камень на край бюро и выпалил: – И больше он не сказал ни слова.

Он посмотрел на нас и медленно вздохнул, пытаясь понять, какое впечатление произвел его рассказ.

– Что еще?

Перестал бы он уже ходить вокруг да около! Двадцать слов там, где хватит двух. И вообще, зачем он заговорил об этом графе де Гуверне? Он только что нам сказал, что последний свидетель присутствия короля в Версале – маркиз де Латур дю Пен.

– Иногда его называют графом де Гуверне, по титулу, который он носил до тысяча восемьсот двадцать пятого года, когда стал маркизом, – ответил Гранье, усаживаясь на стул и открывая большой ящик.

Оттуда он вынул картонную коробку, большую и плоскую. В ней лежали фотокопии десятков листков высотой примерно пятнадцать сантиметров, покрытые узким наклонным каллиграфическим почерком. Я сразу понял, что не смогу ничего прочесть: почерк был необычный, чернила выцвели, бумага в больших пятнах.

– Вот дневник герцогини. Он пострадал от времени, как вы сами видите. Страницы смяты, иные порваны, исчезли слова, а порой и целые абзацы, некоторые фразы сложно разобрать. Если б не это, я давно бы нашел тайную комнату один!

Писатель вытащил очки. Элегантные, без логотипа. Наверное, он из тех, кто борется с диктатурой брендов. Напротив бюро стоял большой портрет, красный, синий и желтый, странным образом на него похожий. Я не решился

спросить у него, настоящий это Энди Уорхолл или постер, купленный через Интернет.

Он собрал страницы и положил их перед нами.

– Смотрите, Катрин. Дэн, подойдите поближе. Вот так. Последние моменты власти Его Величества Людовика Шестнадцатого…

Он наклонился и начал читать вслух, гордый, словно произнося речь перед Академией после того, как его умоляли вступить в нее. 

Король был взволнован, но пытался сохранять спокойствие. Он поприветствовал толпу, вяло кричавшую «Да здравствует король!» Королева […] но ее достоинство вызывало восхищение. Дофин, казалось, был в ужасе, несмотря на […] (здесь нет двух строчек). Королева уже уселась в карету (нет еще большого куска).

Катрин, следившая глазами за текстом, выделила нужную фразу.

– Дэн, смотрите! 

Поднимаясь на подножку, король повернулся к м. де Гуверне, подал ему руку и […]: «Граф, вы остаетесь здесь за хозяина. Постарайтесь спасти для меня мой бедный Версаль». 

И еще одна пониже, где нет нескольких строчек… 

Он прибавил тише это приказание, столь же насущное, сколь […]: «Сходите в Трианон и лично заделайте тайную комнату». Я не знала, о которой (нет двух строчек). Граф воспользовался суматохой при отъезде, чтобы отправиться в Трианон […]. Графиня уверила меня, что ему потребовалось меньше часа, чтобы заделать вход под зем […]. 

Чтение закончилось. Гранье убрал листок обратно в коробку. Большая гостиная погрузилась в молчание. Слова писателя не давали мне покоя. Тайная комната. Трианон. Спасти Версаль.

– И что же, месье Гранье! Какой вы делаете вывод?

Писатель посмотрел на меня, удивленный резкостью моего вопроса. Во французском литературном мире принято анализировать, дискутировать, наблюдать. Интересоваться, задавать вопросы. А не делать выводы.

– В этом вся проблема. Никто никогда не находил тайную комнату в Трианоне.

– Потому что ее не существует?

– Скажете тоже….

– Тогда почему?

– Просто ее никто никогда там не искал!

Гранье первым вошел в бар-ресторан и поприветствовал хозяйку и официантов, собравшихся в глубине зала. В «Ла Марин» он был как у себя дома, а это лучшее место в Арроманше. Он передал заказ Эммы и Пьера и прибавил, как бы ни к кому не обращаясь:

– А мне как обычно, Леони!

Хозяйка сделала несколько шагов в сторону бара – длинной дубовой стойки – и ответила:

– Ну, Жан-Филипп, ты слишком много от меня хочешь. Со вчерашнего дня поставок не было. У меня кончилось сливочное масло. И уже час как нет электричества, а когда будет – неизвестно. Холодильники работают на генераторах, но я не знаю, сколько они протянут. Есть хлеб, варенье из смородины. Но это из быстрой заморозки…

– Ну значит, размороженный хлеб! – неохотно сказал Гранье, усаживаясь рядом с Эммой. – Не стоит привередничать, когда конец света на носу…