Чтение онлайн

Когда Алессандро попросил ее поехать с ним в Монако, она согласилась, потому что он дал ей важное обещание. И еще потому, что ей нужно было выиграть время. Однако это обещание превратилось сейчас в нелепую шутку. Как она может зачать ребенка, если не позволяет мужу прикоснуться к ней? В то утро, когда она возвращалась от Хэнка и увидела сидевшего на террасе Алессандро, Эштон сказала себе, что отнюдь не обращается в бегство. Тогда она еще не знала, что не может никуда убежать. Хэнк – первое, о чем она думала, проснувшись утром, и последнее перед тем, как заснуть ночью. И все часы между этими точками отсчета также были заполнены им. Однажды, возвращаясь из магазина, куда Эштон ходила

делать покупки, она заметила незнакомого мужчину, который со спины чем-то напоминал Хэнка. Эштон остановилась и смотрела на него так долго, что едва не попала под машину. Вчера вечером в ресторане звучный – как у Хэнка! – смех мужчины, сидевшего через несколько столиков от них, едва не заставил ее забыть, о чем она говорила с собеседником. От Хэнка не было спасения, и в то же время не было возможности возвратиться к нему. Эштон сомневалась, примет ли он ее снова. Она уехала, не сказав ему ни слова. И самое главное – она уехала, не возразив против того, что он ей заявил. Уехала, не сказав, что быть миссис Хэнк Шоу для нее вполне достаточно. Она не могла ему этого сказать, потому что сама до сих пор не знала, так ли это на самом деле. Она знала лишь, что больше не может оставаться графиней Монтеверди. У нее нет сил играть эту тягостную роль.

Эштон посмотрела на золотые часики непритязательной формы с такой же цепочкой, которые ей страшно не нравились из-за названия – «Сокровище Тиффани». Алессандро настоял на том, чтобы Эштон купила их, когда они были в Париже. Было начало одиннадцатого. Минуты тянулись, как часы. А часы были бесконечны. Эштон подумала о том, что неплохо бы выпить. Это помогло бы скоротать время. Правда, в последнее время она потеряла вкус к спиртному. Шампанское имело какой-то металлический привкус. От одного вида мартини ее начинало тошнить. Когда накануне она выпила немного вина, ее наутро вырвало.

Эштон услышала звонок телефона и направилась в комнату. Мужчина на другом конце провода сказал, что с ней будет говорить баронесса фон Бекуорт.

Спустя несколько секунд в трубке раздался голос баронессы фон Бекуорт, урожденной Хоуп Остин, сестры-близнеца Сеси Остин. Она назвала Эштон liebchen <милая (нем.)>, и, даже находясь в столь дурном расположении духа, Эштон невольно улыбнулась, услышав столь ласковое обращение, высказанное с типичным среднеевропейским акцентом.

– Я так рада, что дозвонилась до тебя, liebchen! Сеси и Кики прибыли сюда вчера. Но прилетели они без твоего обожаемого брата. Мы страшно хотим тебя видеть. Не могла бы ты позавтракать с нами на нашей яхте? Будем только мы, ну и еще несколько друзей. Обещаю, что соберется не больше десятка, самое большее – двенадцать человек. Обещай нам, что придешь.

Несколько мгновений Эштон колебалась. Если Хоуп говорит о двенадцати, то скорее всего будет человек двадцать пять. Идти на такое сборище у нее не было настроения. В то же время, она не может постоянно сидеть в отеле, пить спиртное, которое в нее не лезет, оставаться наедине с мыслями, от которых ей уже тошно. И Эштон сказала Хоуп, что придет.

– Отлично, liebchen. Я пошлю за тобой катер в час дня.

Когда катер подошел к яхте баронессы, до Эштон донеслись звуки музыки, смех, и она увидела группу мужчин и женщин, прохаживающихся по юту. С этого расстояния один из мужчин показался ей похожим на Хэнка. Проклятие! Надо как-то остановить поток галлюцинаций.

Матрос подтянул катер к борту яхты и закрепил его, после чего Эштон поднялась по трапу. Смесь запахов готовящихся блюд и дизельного топлива, весьма характерный для подобных прогулочных яхт, обычно приводил Эштон

в приятное волнение, однако сейчас эти ароматы показались ей тошнотворными. Зачем она все это делает? Для чего она идет на этот пикник и в то же время грезит о людях, которых здесь нет?

Эштон подняла взгляд и увидела Хоуп, стоящую на палубе возле трапа.

– Графиня, – проговорила она и расцеловала Эштон в обе щеки.

Эштон так же приветствовала баронессу. Однако, несмотря на подобное проявление чопорности, в общем и целом Хоуп была женщиной добропорядочной, хорошей сестрой Сеси, другом Кики и весьма доброжелательно относилась к Эштон. И Эштон пришла в голову мысль, пока Хоуп сопровождала ее до: юта, что дружба между женщинами – это нечто такое, что она в течение многих лет недооценивала.

А потом из ее головы напрочь улетучились все мысли, потому что она увидела его. Это не было галлюцинацией или миражом. Это был Хэнк – живой и настоящий. Хоуп стала говорить о том, что Эштон должна знать всех присутствующих, что Сеси и Кики рады видеть ее, словно она не встречалась с ними не каких-нибудь десять дней, а долгие годы. В это время Хэнк продвигался через толпу к ней. Дойдя до Эштон, он взял ее за руку, спросил, как она себя чувствует, и продолжал смотреть на нее, словно просто вежливо, по-светски приветствовал.

Хэнк взял два бокала шампанского с подноса проходящего мимо стюарда и повел Эштон к носовой части яхты. Отсюда были слышны лишь обрывки светских разговоров и смеха да плеск волн о борт судна.

– Ты сердишься? – спросил Хэнк.

– За что?

– За то, что я попросил баронессу заманить тебя сюда под вымышленным предлогом. За то, что я последовал за тобой.

Эштон захотелось рассмеяться, но она опасалась, что в этом случае не сможет остановиться, потому что была близка к истерике, – просто оттого, что испытала облегчение, увидев Хэнка.

– Я не сержусь, – тихо сказала она.

Они с минуту молчали, а когда Хэнк снова заговорил, голос его звучал мрачно:

– Боже мой, с каким трудом я сдерживаюсь, чтобы не заключить тебя в объятия!

Эштон положила ладонь ему на предплечье, ощутив мощь мускулов под тонкой тканью пиджака.

До них донесся голос стюарда, возвещавшего о начале завтрака.

– Ты голодна? – спросил Хэнк.

Эштон отрицательно покачала головой.

Оба засмеялись.

– Мне принести извинения за нас обоих?

– Нет необходимости, – сказала Эштон, направляясь к трапу. – Хоуп поймет.

Она думала, что они сойдут на берег. Однако Хэнк велел матросу вести катер к огромной яхте, которая вошла в бухту утром, сразу затмив своей красотой все остальные суда.

– Это твоя? – спросила Эштон.

– Я купил ее прошлой осенью.

Катер прошел под носом яхты и подошел к корме. Эштон прочитала на транце название, выведенное огромными печатными буквами: «Леди Э.».

Хэнк наблюдал за ее реакцией.

– Ты не возражаешь? Возможно, это не очень благоразумно.

Эштон снова засмеялась.

– Ты сошел с ума!

– Сошел с ума от любви, – уточнил Хэнк.

Он показал Эштон яхту. Ее яхту, непрестанно повторял он. Это было огромное, длиной свыше двух сот футов судно, с площадкой для вертолета, гимнастическим залом, кинозалом, каютами «люкс» для двадцати гостей. Но больше всего Эштон привели в восторг не размеры и удобства, а удивительная красота яхты. Ей очень понравились длинные палубы из тика, сверкающая бронзовая осветительная арматура, отделанные панелями из красного дерева салоны, в которых поддерживалась оптимальная температура для картин, столь же прекрасных, сколь и бесценных, как с радостью отметила для себя Эштон.