Тайна Соколиного бора
Шрифт:
— Как будто кто-то подбросил, — жаловался отец.
В школе Микола учился плохо. Голова у него была, что обух у топора: никакая наука в нее не лезла. Зато был он таким забиякой, что все дети плакали от него и боялись, как огня. Подрос — начал воровать, хулиганить. В конце концов он так надоел отцу, что тот однажды сказал; «Или ты уходи, или я пойду, чтобы добрым людям на глаза не попадаться».
Микола еще немного повертелся в селе, попался в какой-то краже, уже должен был пойти под суд, но внезапно исчез.
Два года о нем не было и слуху. Но только немцы вошли в село, Микола тут и объявился…
Участок был в соседнем селе, и полицаи приезжали лишь изредка. С тех пор как Микола Ткач увидел учительницу, он стал бывать в селе чаще.
Сегодня тоже, снарядив полицаев в Соколиный бор на розыски партизана, он зашел к учительнице.
Он все время курил немецкие сигареты и важно, словно на самом деле был большой персоной, разглагольствовал:
— Заметил их еще издали. Я и не расчухал, что это партизаны. Может, рыбаки на озере. «А ну-ка, — говорю полицаям, — проверить, и рыбу сюда!» Немцы и мы — на озеро. А они — стрелять. Эге, думаю, тут что-то не то. «За мной!» скомандовал я тогда. Догнал одного — бац! Перевернулся. Другой — удирать. Я припираю его к речке. Загнал, как зайца. Он стал над водой — и руки вверх. Я сгоряча — бац! Он — в воду. Спорол горячку: надо было живым в гебит представить — большая награда была бы! За партизан не скупятся. Ну и так пуд соли будет, а может, и в чине повысят… Что вы задумались, Любовь Ивановна?
— Я думаю: как можно быть таким жестоким?
— Где жестоким?
— Вы убили двух людей.
— Ха, разве только двоих! Дай бог каждому!.. Вот этой рукой… — Ткач поднял вверх огромный, весь в рыжих веснушках кулак. — Эта рука отправила на тот свет не считал сколько!.. И не страшно.
Любовь Ивановна прикрыла глаза руками.
— Знаете, Любовь Ивановна, это ведь все равно что муху. Наставил леворвер, нажал на спуск — бац! — и нет. Меня, когда нужно, даже приглашают.
— Извините, но я не могу это слушать. Это… невыносимо!
— Ничего. Послужили бы в полиции. — привыкли б.
Наступал вечер. В комнате темнело, а он все сидел.
Любовь Ивановна нетерпеливо посматривала на окна. Потом встала:
— Извините, но у меня еще работа.
— Какая там работа? Вот у нас работа! Так и то я ради вас, так сказать…
— У меня завтра уроки, я должна еще готовиться…
— И не надоела вам еще эта школа? Такой, как вы, не в школе б надо…
— Привычка. Учитель без школы, как рыба без воды.
— Все собираюсь поговорить с вами серьезно. Да что-то не того… боюсь, что вы, может быть, того… Да за меня теперь каждая пойдет, это тебе не когда-то…
Любовь Ивановна подняла на него глаза, и в них были любопытство и гнев. Но он ничего не приметил.
— Пора уже, знаете, Люба… Ивановна, пристать к своему берегу. Года у меня уже такие, я сейчас обеспеченный, заметный; может быть, еще и дальше по чину пойду. Пора уже и о детишках подумать. Я хочу вам сказать насквозь. Много я видел разных… ну, одним словом, но чтобы любить кого-нибудь… Да что там, выходите за меня замуж — будете как вареник в масле купаться!
— Что вы, что вы! — ужаснулась Любовь Ивановна. — Я с вами по-дружески, а вы…
— Вы ответьте мне откровенно, потому что я говорю это серьезно. Давайте ударим по рукам — и конец.
Он поднялся
и стал против побледневшей и разгневанной девушки.— Идите. Я должна к урокам…
— Ну что, по рукам?
— Потом, потом… Вы меня еще не знаете, я вас тоже не… не совсем…
— Мне не нужно знать. Я вижу. Вы мне по нраву — и всё! Больше ни на ком не женюсь!
— Вы такое говорите!.. Должно быть, всем говорите то же самое. — Она даже заставила себя улыбнуться.
— Вы не верите? Так знайте же, мое слово — закон. Я уйду, но приду еще. Если я уж решил жениться, то женюсь. А выйдете за меня, Люба, не пропадете — как вареник в масле будете купаться…
Кое-как учительница выпроводила его. Села за стол и закрыла лицо руками.
С тех пор как появился здесь Ткач, даже ее хозяйка стала неузнаваемой. Она смотрела на Любовь Ивановну такими глазами, как будто учительница была с Ткачом заодно. Хозяйка не раз намекала, что и хата у нее тесна и холодно будет зимой; давала всячески понять, что пора убираться учительнице из ее честного дома.
Скрипнула дверь. Может, хозяйка вернулась? Любовь Ивановна подняла голову.
— Добрый вечер!
На пороге стоял мальчуган, смущенно теребивший в руках шапку.
— Добрый вечер!
Ей стало легче на сердце.
— Ты что хочешь? — Она никак не могла вспомнить имени этого ученика. — Как тебя зовут?
— Тимка.
Он мялся, не зная, с чего начать. Любовь Ивановна поймала его растерянный взгляд:
— Подойди ближе. В чем дело?
— Мать, — начал Тимка запинаясь, — разрубила ногу. Рубила дрова и… Она очень просит у вас йод, бинт и вату.
Разговоры Ткача тяжелым камнем легли на душу Любови Ивановны, и она рада была случаю побыть среди людей:
— Я пойду с тобой.
Тимка растерялся.
— Идем! — сказала она, быстро одевшись и взяв в руки сумку.
— Но мы… У нас нет хаты… — не двигался с места Тимка.
— Так что же? Нет ничего удивительного. Пойдем, пока еще не так поздно.
Мальчик весь похолодел.
— Если бы вы дали… я б уж сам…
— Тоже, доктор нашелся! Пошли!
— Ой, извините, но я сказал не то. Не матери все это нужно… Я немножко обманул. Это для одного человека…
— Кому?
— Я не могу сказать.
Любовь Ивановна вопросительно взглянула на него:
— Что же с этим человеком?
— Его ранили.
— Фашисты?
— Да.
— Так чего же ты стоишь? Идем быстрее!
Она вспомнила болтовню Ткача, и у нее появилась уверенность, что приход мальчика имеет какую-то связь с недавней «охотой» на людей.
Тимку бросило в жар. Он теперь жалел, что пришел к ней, а еще больше досадовал на себя за то, что обронил неосторожное слово.
— Я ничего не знаю, — уныло сказал он.
— Ты меня боишься?
Он с вызовом поднял голову:
— Не боюсь. Но это большая тайна.
— Так ты же ее открыл.
— Ну и что же? — В его глазах загорелся злой огонек, как будто учительница была виновата в том, что он так глупо проговорился.
— Как «что»? Я могу сделать всё.
— Ничего не сделаете! На куски меня режьте — больше ничего не знаю… и… не скажу.
За окном послышались шаги. В дверь ввалился старший полицай. Кого угодно мог ждать Тимка, только не его.