Танкер «Дербент»
Шрифт:
– Мусенька, к вам вчера инженер приходил, – сказала она, – тот самый, Истомин, кажется…
Она улыбалась лукавой, сочувственной улыбкой, какой улыбаются пожилые, давно женатые люди, когда говорят о чужих любовных делах.
– Он просил что-нибудь передать? – поинтересовалась Муся.
– Он сказал, что зайдет завтра. Вы прячете ее от меня, говорит, да я все равно ее найду. Угадали, говорю, она у меня в кармане. Да вы не краснейте, Муся. Я вам всегда желала добра, – по-моему, он очень симпатичный.
– У нас с ним ничего нет, – сказала Муся уныло. – Вы смеетесь надо мной.
– Уж я знаю. Ох и скрытная вы, гражданочка!
Муся прошла в свою комнату и легла на кровать, свернувшись калачиком, подложив под
«Что-то я натворила неладное, – думала она, переворачиваясь на спину и открывая глаза. – Ну, давай разберемся и покончим с этим… Саша на „Дербенте“, и о нем ничего не известно. Это самое главное, но скоро все выяснится, и… тут я ни в чем не виновата. Что же еще? Он стал другой… нет, он всегда был другой, не такой, каким я его представляла. Разве он неудачник, фантазер? Теперь о нем пишут в газетах… А Яшка Нейман оказался предельщиком, и его ругают на собраниях, а он старается изобразить так, будто никогда и не думал травить стахановца Басова. Но ведь я-то тут ни при чем… Врешь!.. Ты тоже травила его вместе с другими, но об этом никто не знает… Вместе с Нейманом… Фу, какая гадость!.. А все-таки, когда сегодня случилось, несчастье, я боялась за него. Значит, уж не такая я дрянь? Опять врешь! Он никогда не был тебе безразличен, ты всегда тянулась к нему. Но тебя напугали его неудачи, и ты шарахнулась от него, как лошадь. Попросту струсила… Ясно. Еще что? Ах да, этот Истомин! Ты ставила его в пример Саше, потому что он преуспевает и его ценит начальство. Сашка слушал и молчал. Да что же это такое?.. Слушал и молчал… Дура, заплачь теперь!»
Муся повертелась на кровати, покусала губы и действительно заплакала. Она вспомнила, как однажды зашла к Истомину на службу в управление пароходства, чтобы идти с ним в театр. Это было в середине лета. Саша давно ушел в море, и она встречалась с Истоминым почти ежедневно.
У подъезда стоял автомобиль Годояна, и вокруг него прохаживался маленький потный шофер, протирая тряпкой стекла машины. Минуту спустя из подъезда вышел Истомин в сопровождении нескольких сотрудников. Не замечая Муси, он подошел к машине.
– Здравствуй, Николай, – любезно приветствовал он шофера. – Как дела? Степан Дмитриевич на совещании?
Он вытащил портсигар и протянул его шоферу. В его движениях и в тоне голоса Муся заметила что-то заискивающее, и, вероятно, это заметил также и шофер, небрежно взявший папиросу и разминавший ее маслеными пальцами.
– Хорош «фордик», – завистливо сказал Истомин пожилому человеку, стоявшему рядом с ним, – эх, кабы нам-то…
Он обернулся и увидел Мусю.
– Я опоздал немного, – сказал он совсем другим, уверенным и внушительным, голосом, – меня задержали, простите.
Мусе показалось, будто он нарочно громко произнес эту фразу, чтобы ее услышали его товарищи, стоявшие на тротуаре. Она встретилась глазами с шофером и покраснела.
– Вы пришли вовремя, – отрезала она сухо. – Что же, пойдемте.
В это время из подъезда вышел Годоян. Он подхватил портфель под мышку, снял очки и принялся протирать их носовым платком, близоруко щурясь. Истомин выпустил Мусину руку, нахмурился и коротко-ловко поклонился. Годоян прикоснулся к фуражке и полез в машину.
– Вы видели? – спросил Истомин, шагая рядом с Мусей по тротуару. – Он меня знает и всегда раскланивается со мной при встрече. Других он даже не заметил.
Вы видели?В тот вечер совсем не было ветра, и над городом висел густой, неподвижный воздух, напитанный запахом цветов и бензинной гари. По гладкому зеркалу взморья двигались красные и зеленые огни судов, и Муся все смотрела в ту сторону, отвечала невпопад и чувствовала себя одинокой, никому не нужной. С тех пор прошло много месяцев, но воспоминание вдруг встало так живо, как будто все это случилось вчера.
«Завтра пойду на пристань, – думала она, понемногу успокаиваясь. – Пойду ли? Саше покажется, что я из-за газетных статей к нему прибежала. Все равно, пусть думает, что хочет… Мне бы только увидеть его разок. Теперь уж я засну, потому что решила идти и мне не о чем больше думать… Нет, постой. Как могла я так ошибаться?.. Струсила его неудачи? Нет, тут есть еще что-то. Я не понимала главного в нем: необходимости для него, – такого, как он есть, – идти по этому трудному, но единственному для него пути…»
Откуда-то появилось лицо старухи. И эта с таким усилием завоеванная мысль вдруг затуманилась, исказилась. Старуха совала в рот леденцы, и щеки ее тряслись, как у бульдога. Муся не сразу смогла освободиться от этой старухи, но, засыпая, повернулась на бок, и сразу перед ней появилось другое лицо, спокойное, пожалуй даже немного флегматичное, и у глаз мелкие морщинки на шафранной коже. И Муся отчаянно потянулась обеими руками к этому лицу, боясь, чтобы оно не исчезло.
– Мне так не хватало тебя, командир, – пожаловалась она, блаженно улыбаясь. – Но ты уже уходишь? Именно теперь, когда я так стосковалась по тебе? Послушай, я знаю теперь, что это необходимо, тебе пора идти. Видишь, я не удерживаю тебя, хоть мне и больно. Как больно, как ясно и хорошо…
Дорогое лицо затуманилось и исчезло. Больше оно не появлялось, и Мусе снились потом физкультурные соревнования, дежурство на радио, какие-то телеграммы. Но все время, пока она спала, ее не покидало светлое, горделивое чувство, которое оставило первое сновидение.
2
Они сходили поодиночке на пристань – моряки, спасенные с «Узбекистана», – медленно шли по сходням, осторожно придерживаясь за перила забинтованными руками. С танкера им махали фуражками, и они медлили и оглядывались, расставаясь с близкими, дорогими людьми. Санитары в белых халатах выводили их за пристанскую ограду, где стрелки портовой охраны расчищали проход в толпе. На шоссе зычно лаяли гудки санитарных автомобилей.
Последним с пристани сошел Валерьян Ластик. Он ворчал на санитара, пытавшегося взять его под руку, и порывался за чем-то вернуться.
– Володя, ты должен держать со мной связь, – кричал он Макарову, – мне так не хочется уходить! Почему ты не смотришь на меня, Володя?
Перед оградой он еще раз обернулся и крикнул своим скрипучим мальчишеским басом:
– Передай вашим стахановцам, что я напишу, о них… И буду всегда по-вашему…
Калитка захлопнулась за ним, и белые халаты заслонили его от Володи.
– Ты слышал? – спросил Володя стоявшего рядом с ним Басова. – Передай, говорит, стахановцам… Уж очень мы ему полюбились. Котельникова он даже чмокнул напоследок, губошлеп этакий. – Володя весело рассмеялся и придвинулся к Басову. – Слышь, Александр Иванович, что капитан-то рассказал ночью. Говорит, у них с помощником вроде как бы круговая порука была. И в прошлом у них что-то грязное было, не пойму я. Рассказывает он и трясется весь, как в лихорадке, и слезы на глазах. «Голубчики, миленькие, – говорит, – что этот человек со мной сделал! Совесть его замучила, значит, вот он и открылся. Теперь они с помощником под суд пойдут, а к нам назначат новых, проверенных. К нам теперь с камнем за пазухой не суйся, – заклюем! Знаешь, у меня сегодня настроение какое-то дурацкое, точно я именинник. Даже стыдно как-то.