Танкер 'Дербент'
Шрифт:
– Бывший комсомолец. А почему он "бывший", ты знаешь?
– Как будто исключен за пьянку. Толком не знаю...
– Неладно, Степа! Мы запираемся в красном уголке и совсем не знаем людей. Соревнование началось стихийно, без нас, и мы только примкнули к нему.
– Ты же вчера хотел возглавлять, - съязвил Котельников.
– Оставь... Нужно уничтожить эту дурацкую замкнутость, нужно работать с людьми. Тогда, может быть, и возглавим.
– Открытых собраний побольше, - сказал Котельников, - поменьше секретов. А главное - надо работать вовсю. Мы поддерживали порядок на электроустановках
На "Агамали" с ответом не торопились. Вечером, во время ужина, Володя прибежал в кают-компанию.
– Предсудкома к аппарату, - объявил он торжественно, - шевелись, Степа!
Радиорубка наполнилась народом. Здесь были матросы, электрики, и донкерман, и мотористы. Пришел даже штурман Алявдин. Разговаривали тихо, почти шепотом, словно тот, кто вызывал предеудкома, находился тут же в рубке и прятался за щитом передатчика. Гусейн, приоткрыв рот, слушал дробный стук ключа и свист репродуктора.
– Это ты передал сейчас?
– спрашивал он тихо.
– А теперь он говорит? Что он ответил?
– Поди ты к черту, - зашипел Володя, - я спутаюсь!
Из-за края моря простучал наконец небрежный ответ:
"Согласны, если вы не шутите. Наши условия: перевезти двадцать пять тысяч тонн сверх плана, сократить простои, выполнять ремонт на ходу. Кончаю".
В рубке поднялся шум. Телеграмма переходила из рук в руки. Алявдин покачал головой.
– Будет хорошо, если мы покроем задолженность. Двадцать пять тысяч сверх плана. Извините, это бред.
– Однако вот они предлагают, - сощурился Котельников, - для них это не бред.
– У нас машины другие.
– Машины одной серии. Головы у нас другие, вот что!
– Насчет голов позвольте мне сказать, - выдвинулся до сих пор молчавший донкерман Пронин.
– Вы знаете, кто регулировал двигатели "Агамали"?
– Откуда мне знать?
– А я знаю. Наш механик, Александр Иванович, регулировал. Он ведь в доках работал раньше.
– Путаете вы что-то. Не может быть!
– Нет. Это мне доподлинно известно. Он самый.
Гусейн торжествующе улыбнулся.
– Вчера мы подняли обороты левого двигателя до ста двенадцати, - сказал он, оглядываясь, - все видели?
Басов говорит, что можно получить все сто пятнадцать.
Он схватил со стола телеграмму и быстро вышел. Матрос Хрулев проводил его глазами с недоброй усмешкой.
– Землю роет, - сказал он, подмигивая Алявдину, - теперь, надо думать, к механику побежал, выгибаться. Подлизывается, бичкомер! А его ведь за хулиганство судили, вы знаете?
– За пьянку, - угрюмо поправил Котельников.
– Зачем болтаешь зря? Поганый у тебя язык, Хрулев, что швабра палубная!
Гусейн приоткрыл дверь в каюту Басова. Старший механик сидел за столом, подпирая кулаками виски.
– Зубы болят?
– спросил Гусейн, осторожно закрывая дверь.
– Нет, зубы в порядке, - сказал Басов, потягиваясь, - что это ты вздумал? Просто заснуть никак
не могу. Ночь не спал, а вот не спится.Гусейн присел на кончик стула и развернул телеграмму, но почему-то сложил ее опять.
– Тоскуете, значит, - спросил он участливо, - я давно замечаю. О чем бы это?
– Всякое в голову лезет, - отозвался механик скучным голосом. Он поднял голову и вдруг усмехнулся не то над собой, не то над вопросом Гусейна. Жену на берегу оставил, - добавил он неожиданно.
– Молодая небось?
– оскалил зубы Гусейн.
– Молодая... Так ведь и я не старик. Знаешь что? Говори мне "ты" без стеснения. Мы не на работе.
Гусейн с удовольствием уселся поудобнее на стуле и скрестил ноги.
– Эка грусть, подумаешь, - сказал он беспечно, - кончится навигация поживешь дома. Детей нет еще? Будут и дети.
– Не так все просто, Мустафа.
– Неужели не поладили?
– Не поладили. Меня сюда послали. Ей это не подходит, Мустафа.
Гусейн перестал улыбаться.
– Эх, жизнь! Я вот про себя скажу, - прорвался он неудержимо, познакомился я, брат ты мой, с девушкой. Она очень славная, душевный человек, я тебе скажу. Институт кончает. Да ведь как знакомство вести, когда за месяц всего два раза свидеться пришлось. То ночью придем в порт, а то рано утром, когда ей некогда.
На пристань я ее не зову - вдруг опоздаем или не смогу я уйти с танкера. На пристанях ребята зубастые, начнут задевать: вам, мол, скучно, да не проводить ли вас, то да се. Обидеть ее могут, очень свободно. Встречаемся мы с ней на бульваре, и разговоры у нас чудные бывают. Интересуется она, как живут моряки и почему мы не выполняем плана перевозок. Чувствую я, что она хочет от меня чего-то и как будто ждет от меня большого дела. Ты, говорит, горяч и настойчив, у тебя много бесстрашия.
– Умная, - сказал Басов.
– Что же ты ответил?
– Трепался, конечно. Станем, мол, и мы знатными, погоди с недельку. Вот и выходит, что ничего у нас с ней не будет. На берегу много людей. Есть и горячие и настойчивые - только выбирай. Может быть, она уже встретила кого-нибудь, пока я был в море. Да и сама она на серьезное дело способна. На строительной практике десятником была. Меня, говорит, сезонники очень уважают, ей-богу! Слушал я ее, и мне стало грустно.
Пути наши разные, Александр Иванович.
– Тебя послушать, так все моряки холостыми ходить должны, - улыбнулся Басов.
– Это вздор. У Котельникова вот жена и ребенок, у боцмана дети в школу ходят. И какие славные ребятишки, ты бы посмотрел!
– Про себя-то забыл? Агитируешь!
Басов встал и прошелся по каюте.
– Я пошутил; Мустафа, - сказал он виновато, - у меня нет жены, я один. Ты спросил насчет зубов, и мне стало смешно. Глупо пошутил, извини...
– Ом-манул, значит, - протянул Гусейн, смачивая языком самокрутку, ну, ладно, шути на здоровье.
– Он развернул телеграмму.
– Прочти-ка, что "Агамали" ответил.
Он терпеливо ждал, пока механик читал телеграмму.
– Двадцать пять тысяч тонн сверх плана, - сказал Басов, - тяжелое обязательство. Но я думаю, что оно нам по плечу, если мобилизовать все средства, разумеется.