Чтение онлайн

Однажды мы с Озом сидели вместе на лекциях. Пожалуй, он уже сознавал, что моего расположения ему не видать как своих ушей, но все-таки по инерции терся где-то рядом. Мы не разговаривали, но внутренне, похоже, вели пренеприятнейшую беседу: «Ну что, сидишь?» «Да так, сижу…» «Думаешь, я не понимаю, зачем ты ко мне сел?» «Просто так сел. Мне все равно, где сидеть. Почему бы не с тобой?» «Если все равно с кем — то лучше бы не со мной. Но я думаю, тебе совсем не все равно». «Да? И что же я здесь забыл?» «Ты не забыл, дорогой. Ты все прекрасно помнишь. У тебя в голове одна, но пламенная мысль засела — про Фису. Ты не знаешь, как к ней подобраться. Ты только об этом и думаешь». «Молодец, все знаешь». «И самое смешное, что

все это зря. Не нужен ты ей!» «Посмотрим». «Посмотрим. Только смотреть я буду. Смотреть и смеяться. А ты будешь беситься и страдать. Ты ведь и так уже на последнем издыхании. Все перепробовал. И Марго, бедняжку, приручил. И Веточку облапошил». «Все знаешь…» «Разумеется. А ты, похоже, про лису и виноград не читал. Не видать тебе нашей Фисы, как своих ушей! Никогда! Ну? Что будешь делать?»

Мы молчали. Мы всего этого друг другу не сказали. Только на последней ноте нашего внутреннего диалога, когда в моих словах зазвенели металлические нотки злорадства, Оз вдруг повернулся ко мне — на самом деле повернулся — и сказал:

— А ведь ты не любишь ее!

— Что-о-о-о?! — потянула было я, но тут прозвенел звонок, и он быстро взял свой портфель и вышел.

Я? Ее? Не люблю? Нет, с чего это он? Не знает, как ударить, бьет наотмашь? Я не люблю Фису?! Да ну, что я всполошилась так. Оз всех чем-то пугает. И меня нашел чем испугать. Вот гад! Ладно, главное — не выходить из себя. Не обращать на него внимания и не злиться. Спокойно, Тоша, спокойно!

Только почему же он все-таки это сказал? Мне нужно было с кем-нибудь поделиться своим негодованием, и я отправилась искать Марго.

Марго играла в нарды со старшекурсниками. И всегда выигрывала. Те злились, но виду не подавали. Пытались шутить. Выходило плохо.

— Ты скоро? — спросила я, подойдя.

— Уже разгромила, — ответила она. — Сейчас перерыв десять минут. Ты чего?

— Пойдем на подоконник…

Надо сказать, что на каждом этаже нашего безумного общежития было только два подоконника, между которыми пролегало метров триста коридора. Один из них назывался «северным», а другой — «южным». На этих многострадальных подоконниках люди встречались и расставались навсегда, ругались и мирились, целовались и философски курили, поглядывая в окно. Подоконники были местом особенным, как алтарь в церкви. Все самое важное решалось обычно там, и людей возле подоконников никто не беспокоил. Это как в детской игре: «Чур, я в домике!»

Я рассказала Марго все дословно. То есть весь тот диалог, который мы не провели с Озом, и его слова, которые он произнес вслух.

— Ну и что ты об этом скажешь? — я все еще кипела от возмущения.

Марго задумалась, потягивая носом, словно вчувствовалась опять в эту чужую сложную игру, в которой она не имела сил не участвовать.

— Оз что-то затевает все время…

— Это и коту ясно.

— Я думаю, Фиса все понимает. Она его насквозь видит.

— Да я не про то… Я что, Фису не люблю, что ли? Ты никогда ничего подобного за мной не замечала?

— Что? — мысли Марго явно были сосредоточены на чем-то совсем другом. — Да брось, что ты. Озу просто хотелось вывести тебя из равновесия.

— Это что, стиль?

— Похоже, пока стиль.

— А тебя он вывел из равновесия?

— Похоже… Я почему-то все время теперь волнуюсь за Фису.

— А как он тебя вывел?

— Он мне словно сказал: «А, подруга, интересно наблюдать за чужими страстями! Сама-то боишься…»

— Ну и что ты?

— А что я? Я действительно боюсь…

— Чего?

— Его боюсь. Страстей боюсь. За Фису боюсь. Он очень странный, этот Оз. С одной стороны — предельно проницательный, а с другой — ничего не видит. Гонится за Фисой с закрытыми глазами, а если бы открыл — поискал бы себе другой объект для охоты.

— А что у него к Фисе такое странное?

— Похоже,

когда они встретились, Оз в отношении нее ослеп, оглох и ополоумел.

— И чего он от нее хочет?

— Не знаю. Чтобы смотрела на него с умилением, с обожанием, с любовью.

Мы помолчали. Потом Марго спросила:

— А ты представляешь, чтобы Фиса так на кого-нибудь смотрела?

И мы опять замолчали. Я пыталась представить, и ничего не выходило. Ни на кого Фиса так не смотрела.

— А что будет, когда она на кого-нибудь так посмотрит?

— Знаешь, мне даже представить это страшно…

В принципе мы редко обсуждали Оза. Он бывал у нас почти каждый день, но мы не придавали этому особого значения. К тому же жизнь шла своим чередом, и в ней по-прежнему было множество самых разнообразных вещей, которые интересовали нас куда больше, чем его визиты или он сам. Только Марго стала относиться к нему немножко иначе. Она теперь разговаривала с ним как с ребенком или душевнобольным: обстоятельно и стараясь не обидеть. Он спрашивал, а она спешила с ответом. Спешила, потому что видела, как Фиса лежит на кровати не шевелясь и совсем не собирается отвечать ему. Но выходило только хуже. Оз ведь тоже понимал эту ее поспешность. Выходило так, что если Марго не ответит ему, то все могут и промолчать. Ветка — потому что задумалась в очередной раз о чем-то своем, я принципиально, а Фиса потому, что он для нее — пустое место и она даже не желает быть с ним немножко повежливей.

Марго говорила потом, будто чувствовала, что Оз пришел не просто так и просто так не уйдет. Потому что он маньяк. А маньяк — это человек, который не способен ничего понимать. Вот как Оз не способен понять, что Фиса его никогда не полюбит. И как бы он ни старался прошибить стену лбом, он этого никогда так и не поймет. Но пока он поймет, что никогда не поймет этого, он будет это себе как-то пытаться объяснить, как-то подстраивать весь мир под себя. И неизвестно, во что его объяснения выльются.

Постепенно сокурсники стали считать Оза нашим закадычным другом. Посудите сами. Он ходил для нас в магазин, он мог прийти в любое время, достать кофе, смолоть его, осведомиться, кто присоединяется, и пойти варить. Даже если все отказывались, он варил кофе себе, пил, листая какую-нибудь интересную книгу. А потом мог уйти не попрощавшись и в этот день уже больше не появляться. Он чувствовал себя у нас как дома. То есть так, возможно, могло показаться кому-то со стороны, кому-то, кто не старался разобраться в наших взаимоотношениях. Но наш мир замкнулся незадолго до его появления — все места были заняты. Мы были родными, а он — троюродным родственником. Но его и эта роль устраивала до тех пор, пока наша маленькая семья состояла только из нас четверых.

Время катилось к концу первого семестра. Приближалась зачетная неделя, и пространство коридора накалялось. Студенты всех поколений, почувствовав родство перед надвигающейся катастрофой, раскладывали одеяла прямо в коридоре, варили кофе и ночи напролет читали чьи-то конспекты. У всех были чужие конспекты. Мы как-то попытались узнать, кто же их все-таки пишет. Но концов было не найти. «Может быть, они передаются по наследству от старшекурсников?» — думали мы сначала. Но потом, приглядевшись повнимательней к старожилам, соображали: не те это люди, чтобы обременять себя такими глупостями.

Выходило, что конспектировали лекции какие-то добрые феи, а потом, в самый ответственный момент, подбрасывали плоды своего труда нерадивым студентам. Быть отчисленным — означало изменить образ жизни и навсегда покинуть родной коридор. Превратиться из небожителя в простого смертного, коих тьмы, и тьмы, и тьмы. Конспекты, написанные добрыми феями, давали нам шанс еще четыре с половиной года вести эту безалаберную и насыщенную удивительными событиями жизнь, которую мы вели, и мы не собирались умирать раньше времени.