Чтение онлайн

–  Абсолютно, - учтиво улыбнулся Астольфо, наливая вино.

–  Вряд ли я смогу вам помочь. Я почти ничего не знаю о тени, а то

малое, что мне известно, дорого вам обойдется. Надеюсь, вы уже поняли, какова будет цена?

–  Это определенная тень или, вернее, ее часть.

–  Именно.

–  Вы, должно быть, все еще пишете свою великую фреску. Какое название вы дали давно задуманному шедевру?

–  Пока что он назван «Шествие мертвых». Возможно, завтра я назову фреску по-иному. Что вы можете предложить за мои сведения?

–  Отрежу от тени Маласпино на два пальца в ширину.

И даже больше, если ваш ответ меня удовлетворит.

–  Спрашивайте.

–  Как по-вашему, сьер Рутилиус говорит правду, утверждая, что ему ничего неизвестно о тени, которую вы гениально изобразили?

–  Не тратьте время на лесть. Я вполне сознаю, на что способен. По-моему, говорить правду в интересах Рутилиуса. К чему обманывать того, кого нанял?

Даже весьма откровенный глагол «нанять» не обидел Астольфо.

–  Дело в том, что торговля тенями - дело неверное и неизбежно связано с мошенничеством. Имеются ли у вас предположения, откуда взялась эта тень?

–  Давайте оставим прописные истины, - резко бросил Петрини-ус.
– Простое наблюдение за объектом сказало мне многое. Он прошел через несколько рук, прежде чем оказался у Рутилиуса: объект совершенно свеж, не загрязнен и без следов износа; характер вполне определенный и ясный. Я считаю, что вор отдал его посреднику, имея в виду именно Рутилиуса в качестве единственного покупателя.

–  Тот, кто украл тень, не был вором по призванию, иначе посредник, желая защитить себя, узнал бы от него имя той, которая ее отбросила.

–  Разумеется, разумеется, - нетерпеливо отмахнулся Петриниус.
– Это предполагает также, что цена, полученная посредником, и тень, которую тот сохранил для себя, были для вора менее важны, чем необходимость избавиться от нее.

–  Но не из страха, поскольку тень принадлежала молодой женщине, и она вряд ли могла причинить ему зло.

–  Если только не имела любовника, брата или другого покровителя, который стал бы преследовать похитителя.

Астольфо кивнул.

–  И все же…

–  И все же, прошло достаточно времени, но никто не появился. И я подозреваю, что девушка могла быть парией или сиротой.

–  Возможно, рабыней?

–  Разве это неуклюжая деревенская простушка? Разве это деревенщина, как твой ученик?
– бросил Петриниус, пренебрежительно махнув рукой в мою сторону.
– Своей грацией она обязана не только природе. Ее долго и тщательно обучали и воспитывали.

–  Я тоже так подумал.

–  Ты заранее знал все, что я скажу. Или позвал меня, просто чтобы позлить? Веди к столу. Я наемся досыта и удалюсь.

–  Мы скоро поужинаем бараниной со спаржей и шпинатом, - пообещал Астольфо.
– Повар позовет, когда все будет готово. Обещаю, вы не пожалеете о его медлительности.

–  Даже самый вкусный обед всего лишь топливо для телесной жаровни, - изрек Петриниус, впервые глядя прямо мне в лицо.

Только сейчас я заметил, что глаза у него разного цвета: левый - мутно-серый, правый - ярко-синий.

–  Интересно, сумел ли этот приятель усвоить разницу между бараньим рагу и овсяной соломой? По-моему, Астольфо, он плохо подходит для твоих махинаций.

–  О, Фолко совсем не плох. Ему требуется всего лишь небольшая шлифовка.

–  Сбрую мула можно надраить, но веса

самому мулу это не придаст.

–  Скажите, сколько, по-вашему, весит хозяйка тени?

–  Не более восьми стоунов. Она правша, хотя при ходьбе ступает с левой ноги. Кости рук и особенно ног узкие, подъем высокий. Способна на быстрые, резкие движения, но может долгое время оставаться неподвижной. Плечи почти прямые, как у солдата, и подчеркивают длинную, грациозную шею. А вот кисти рук для меня - загадка: иногда мне кажется, что они слишком малы для ее тела, иногда, что слишком велики.

–  Но как могли украсть ее тень? Насильно? При внезапном нападении? Или медленно и осторожно, усыпив ее бдительность?

–  Только не насильно. И не постепенно. Контур не слишком резкий, но и не размытый.

–  Я отрежу от тени Маласпино три пальца в ширину. И теперь, когда мы покончили с этой темой, расскажите о композиции своей фрески.

–  В центре она будет темная, непроглядно темная. И тень негодяя, взятая у него перед повешением, добавит еще темноты. Вы ведь стояли на эшафоте рядом с Маласпино, верно? До меня дошли слухи.

–  Поскольку все, кроме меня, уже мертвы, могу это подтвердить. Я подкупил одного из палачей, уговорив остаться дома. Надел его мантию и грязный капюшон. Он должен был связать ноги Маласпино, перед тем как наденут петлю, и я, встав на колени, отрезал тень прямо у носков его сапог. В жизни не видел подобной черноты. Злосчастный поэт Эдгардо подмешивал крошечные частицы в чернила, и его стихи становились все более мрачными и сардоническими.

–  Вы имеете в виду стихотворение «Шанс»? «Склоняюсь перед демоном мира… Этот чудовищный властитель наполовину идиот, дикарь наполовину…»

–  И другие строки, в которых он слишком строго судит наших современников…

–  Думаю, он чересчур высокого мнения о себе, - отрезал Петри-ниус.
– Пусть сочиняет, что хочет, я готов проглотить самую горькую пилюлю.

–  Поскольку у вас такой хороший аппетит, идемте ужинать, - пригласил Астольфо.
– Мой нос подсказывает, что блюда готовы. Заодно потолкуем еще о вашей великой фреске.

Петриниус, как оказалось, был не прочь поговорить о себе. Между бесчисленными кубками с вином и увесистыми кусками мяса Пе-триниус охотно распространялся о любимой работе. По мере того, как он все больше увлекался, названия менялись. Иногда он называл фреску «Триумфальный марш справедливости против мерзости жизни», в другой раз - «Священная ярость, или Смотрите, кто мы есть на самом деле». Работа была его местью истории и жизни, которую он считал скорее преступлением, чем бедствием.

–  Многие, вглядевшись в фигуры на стене, узнают себя и станут гневно завывать от бессильной ярости!

–  Ваш шедевр будет исполнен страсти.

–  Да-да, именно страсти!
– вскричал Петриниус с набитым ртом, плюясь крошками баранины.
– Я вложу в него всю боль своего сердца, всю точность руки и глаза.

–  Но разве ваше творчество не действует на прототипы?
– спросил Астольфо.
– Из того, что приходилось слышать о Манони, я понял одну вещь: его искусство настолько мощно, что, когда он испытывает недобрые чувства к оригиналу, тот действительно заболевает. Говорят, некоторые - даже смертельно.