Танец против цепей
Шрифт:
Он лишь кивнул, не поднимая головы, но его руки сомкнулись вокруг неё ещё крепче, почти до боли, как будто он боялся, что она исчезнет.
— Я… я обещаю, — с трудом, хрипло выдавил он. Голос звучал мокро от слёз, но в нём уже пробивалась несгибаемая решимость. — Я буду… лучшим отцом. Я буду защищать вас. Обоих. Всех вас. Всегда. Клянусь тебе. Клянусь.
Ноги больше не держали её. Колени подкосились, и она опустилась рядом с ним на холодный ламинат. Обняла за плечи, прижалась всем телом, растворилась в этом объятии.
Так они и остались сидеть в центре комнаты, два измученных,
Наконец Андрей осторожно пошевелился, стараясь не потревожить Ольгу. Поднялся, колени хрустнули после долгого сидения на твёрдом полу. Протянул ей руку.
— Прости, — он провёл ладонью по лицу, смахивая последние следы влаги, и улыбнулся смущённо, по-мальчишески. В уголке глаза всё ещё пряталась одинокая слеза. — Не ожидал, что так… накроет. Совсем не ожидал.
— Не извиняйся, — Ольга сжала его руку, — Никогда не извиняйся за настоящие чувства. Это же мы. Ты и я.
Он кивнул, притянул её к себе уже стоя, обнял за плечи, поцеловал в макушку. Вдыхая аромат её шампуня, уловил нотки яблока и чего-то тёплого, домашнего.
— Ты голодная? — спросил он, отстраняясь и окидывая комнату взглядом человека, только что вернувшегося из долгого странствия. — Я могу что-нибудь состряпать. Яичницу взбить, макароны сварить… Хотя погоди. — он направился на кухню, бросив через плечо, — Правда, не знаю, что у меня в холодильнике после такого затянувшегося отсутствия. Наверняка там уже своя экосистема зародилась.
Ольга последовала за ним. Кухня оказалась маленькой, но опрятной: минимум посуды на открытых полках, несколько тарелок, пара кружек, кастрюля. Обои в мелкий синий цветок местами отклеились у потолка. Андрей открыл холодильник.
Холодный свет озарил почти пустые полки: пачка сливочного масла в фольге, засохший лимон, пустая банка из-под майонеза. На верхней полке стояла глубокая тарелка, накрытая другой тарелкой вверх дном. Он снял её, и Ольга увидела остатки макарон по-флотски — теперь покрытые лёгкой, пушистой белой плёнкой плесени. В воздухе повис сладковатый, затхлый запах забвения и холодного пластика.
— Так и есть, — констатировал он, захлопывая дверцу. — Цивилизация пала. Но чай, — он распахнул верхний шкафчик, — Чай я точно найду. Вот он, спаситель.
Он взял старый, но безупречно чистый электрочайник, наполнил водой из-под крана, струи ударили по металлу гулко и звонко. Нажал кнопку. Чайник заурчал, набирая температуру. Пока он грелся, Андрей достал две кружки: одну с логотипом мотосалона, другую, простую белую. Из банки выудил заварку в пакетиках, аккуратно опустил по одному в каждую.
Ольга опустилась за кухонный стол, покрытый клеёнкой в мелкую клетку. Наблюдала за ним, за каждым движением. Он двигался медленнее обычного, чуть скованно, будто тело ещё не привыкло к свободе и простору после тесной камеры. Плечи слегка ссутулены, в каждом жесте читалась глубокая, накопленная усталость. Но в этих простых действиях, заваривании чая, была такая мирная, невыразимая
нормальность.— Как там было? — почти шёпотом спросила она, когда чайник щёлкнул, выключаясь, и Андрей начал наливать кипяток. — В СИЗО?
Андрей замер на миг, спиной к ней, держа в одной руке чайник, в другой кружку. Вода на секунду прервала своё течение. Затем он пожал плечами, долил воду до краёв.
— Выживал, — произнёс он просто. — Камера на восемь человек, но нас было десять. Духота стоячая, вонь немыслимая — пот, гниль, дезсредство. Ор круглосуточный: кто-то скандалит, кто-то бредит, кто-то храпит. — он помешал чай алюминиевой ложкой, звонко позвякивая о фарфор. — Но я держался. Держался мыслями о тебе. Представлял, что ты там, снаружи, ждёшь. Что нужно просто продержаться, день за днём, и всё будет хорошо. Это было как… как свет в конце туннеля. Единственный свет.
Он повернулся, поставил перед ней белую кружку, пар поднимался тонкой струйкой. Сел напротив, на табурет, обхватив свою кружку с мотоциклом обеими руками, будто греясь.
— Антон передавал, что ты… что ты не сдаёшься. Что борешься, ищешь какие-то ходы. — Андрей посмотрел на неё, и в его глазах плескалась бездна благодарности. — Это… это очень помогло. Знать, что я не один в этой яме. Что ты там, и ты воюешь за нас.
Ольга обхватила свою кружку, чувствуя, как жар керамики проникает в озябшие пальцы. Сделала маленький глоток. Чай был горячим, крепким, с лёгкой горчинкой.
— Мне было страшно, — призналась она, глядя на тёмную поверхность напитка. — Каждую секунду. Просыпалась от страха и засыпала с ним. Боялась, что не хватит сил, что всё рухнет. Что Михаил всё равно найдёт способ сломать нас, как он ломал всё в моей жизни раньше. Но когда… — она подняла на него глаза, — Когда я узнала о ребёнке, всё перевернулось. Я поняла: я не имею права сдаться. Не только ради себя. Ради нас. Ради этого крошечного будущего внутри меня.
Андрей потянулся через стол, накрыл её руку, лежащую рядом с кружкой, своей широкой, тёплой ладонью. Прикосновение вышло твёрдым и безмерно нежным.
— Ты сильнее, чем думаешь, Оль. Намного сильнее. И смелее. Я там, за решёткой, порой чувствовал себя трусом по сравнению с тобой.
Они сидели в тишине, которую нарушали лишь тиканье старых круглых часов с жёлтым циферблатом на стене, мерный гул ветра в вентиляционной шахте и редкие гудки машин с улицы.
— Что теперь? — наконец спросила Ольга, отпивая ещё чаю. — С делом? С этим… доследованием?
Андрей вздохнул, откинулся на спинку табурета. Она заметила, как он непроизвольно потёр запястье.
— Адвокат в коридоре успел шепнуть: дело по гонкам формально отправлено на доследование. Мол, чтобы соблюсти все процедуры. Но, по его словам, шансы, что его вообще когда-либо возобновят, близки к нулю. Нет состава, нет пострадавших, нет коммерции. Через месяц-два, максимум, его тихо прикроют. А я… я под подпиской о невыезде. — он сделал глоток чая, поморщился от горечи. — Не могу покидать город без разрешения следователя, должен отмечаться. Не сахар, но это терпимо. Это не камера. Главное, — он посмотрел на неё пристально, — Что я не за решёткой. Что я здесь. С тобой.