Чтение онлайн

Гильбер, на своей шустрой пегой лошади, ехал то позади каравана, вместе со своими приятелями наёмниками, то проезжал вдоль каравана, глядя — всё ли в порядке, то ехал впереди, рядом с Жаном.

– Старший слуга, - тихонько ворчал про него Хельд.
– Кто бы мог подумать? Почему именно Ги, а не Лаэр и не я?

«Тебя, простодушного болвана, старшим назначать? Или вечно виляющего и хитрящего Лаэра? Интересно, кто-то из вас смог бы принудить к подчинению этих риканских братцев-наёмников? Или, может, кто-то из вас заставил бы Рикарда и строптивого Низама мыть котлы наравне со всеми? Кто лучше всех знает дорогу и держит в уме все нюансы походной жизни? Старина Гильбер и прежде был мне куда полезней, чем вы двое, а уж теперь, когда этот табор разросся, Ги стал просто незаменим».

Ещё одним всадником, то и дело мотавшимся туда-сюда

вдоль мерно шагающего каравана, был Низам. Оседлав самую резвую из купленных при его посредничестве верховых лошадок, он теперь показывал себя ловким, опытным всадником. Однако, своими метаниями он, кажется, здорово раздражал Гильбера.

– Слушай, Низам! Хватит уже метаться туда-сюда. Езжай рядом со мной. Расскажи мне о чём-нибудь интересном.

– О чём же мой господин желает услышать?
– немедленно догнавший Жана путешественник расплылся в радостной улыбке.

– Ты говорил, что родом из Хардуфа. Но учился ты, при этом, в Талосе. Расскажи, почему так получилось?

– Я был третьим сыном в семье, - Низам нахмурился.
– Ты понимаешь, что это значит для хардцуфца, пусть даже и из богатого рода?.. Конечно, не понимаешь. Старший сын наследует всю землю и родительский дом. Второй сын наследует все деньги, товары, корабли, другое движимое имущество и ведёт семейную торговлю. Так в Хардуфе издавна повелось, чтобы не дробились родовые земли и капиталы. Из-за этого среди Хардуфцев немало богатых, известных на весь Мунган семей. А все остальные сыновья не получают ничего. Могут рассчитывать только на то, что родители их чему-то научат и будут во взрослой жизни поддерживать, не давая умереть с голоду. Младшие сыновья часто вынуждены работать на старших, либо уходить в наёмники, или, если язык подвешен и голова хорошо работает — идти по пути учёного, священника. Родовую землю или родовые торговые капиталы третий сын может унаследовать только если кто-то из его старших братьев умрёт раньше, чем отец. Так что богатое наследство мне не светило. Однако, отец был столь шедр, что согласился оплатить моё обучение в Рателе. В восемнадцать лет я уже умел писать, считать, и знал кроме родного языка меданский и хали, так что вполне годился для поступления в Ратель на платной основе. Отец отправил меня на своём торговом судне в Ардилию — главный порт Талоса, расположенный у самого полноводного, западного рукава дельты Каа. Там я и мой слуга пересели на верблюдов и через неделю прибыли в Ратель - древнюю столицу Талоса. Вступительный экзамен мне выдержать было несложно, тем более, что я привёз прекрасные рекомендации от моего хардуфского учителя и двести скилей золота — оплату за первые два года моего обучения в академии.

– Скилей? Что это за деньги?

– Не совсем деньги. Это небольшие золотые слитки, которые в ходу в Талосе, Мунгане и на юге. Талосский скиль весит как три эберских либра.

– Неслабая выходит цена за два года обучения, - присвистнул Жан.

– Ратель — лучшая академия в мире, - важно надул щёки Низам.

– А какие ещё академии есть?

– Есть Иларская. Но она, в основном, для тех, кто стремится к карьере священнослужителя. Ардилийская — для механиков, архитекторов, кораблестроителей. Есть ещё Тицинская академия. Был я там. Это слёзы… Есть Меданская и Торпельская — но они, как и Иларская - для священников и законников. Есть ещё Динайская морская школа. Это что-то вроде Ардилийской академии, но с уклоном в судостроительство и навигацию. В Динайскую меня бы точно не взяли…

– Почему?

– Динайцы главные враги Хардуфа.

– Вот как?
– удивился Жан.
– А откуда такая вражда?

– Не знаю, - пожал плечами Низам.
– Они всегда завидовали нашей древности, нашему богатству и высокой культуре. Динай это молодой город. Ему и шестисот лет ещё нет. Но они всегда и во всём старались обойти Хардуф.

– А чему тебя учили в Рателе?

– Да всему, - Низам ностальгически вздохнул.
– Талосским языкам и письму всех пяти царств. Географии, риторике, богословию, древним мифам, основам химистики, астрономии, медицины.

– Медицины? А ты не пробовал как-то зарабатывать на всех этих знаниях?

– Лечить тут, на севере, по Талосским медицинским трактатам?
– Низам скривился.
– Да меня бы в Гетельде за это убили, как колдуна, или прогнали бы, как шарлатана. Здешние святоши и местных то аптекарей… - он только махнул рукой от безысходности.
– Талосская медицина совсем другая, чем меданская.

Даже лечебные отвары из трав в Талосе совсем не такие, как тут. На юге другая природа. Другие растения и плоды. И пряности из Зинбара, Лаадана и Цукрата у нас дешевле раз в десять, а может и в двадцать. Половину лечебных снадобий, рецепты которых я знаю, в Гетельде просто не из чего приготовить. А другая половина — они будут такими дорогими, что не найдётся желающих их купить. Да и теоретические знания отличаются сильно. В Талосе лечат прижиганиями, мазями, иногда сменой рациона. А здешние лекари это просто химисты-недоучки, которые зачем-то взялись за излечение людей. Да и химисты вашей, северной, то есть тицинской школы столь безграмотны и догматичны, что как-то их просвещать бесполезно. Из основных трактатов они знают только Атуровскую «Гисмерию», да и ту понимают превратно… Нет, талосской науке тут, на севере, совершенно не место. Вот рассказывая о том, какие в какой стране есть товары, дороги, законы и обычаи, я иногда мог хорошо заработать. Ну и на своём знании теологии я хорошо зарабатывал, пока не нарвался на епископа Гермольда.

– По всему выходит, что ты понимаешь в теологии…

– В Рателе-то я, конечно, был просто способным учеником. Но в здешней глуши… Да я тут лучший теолог на тысячу миль вокруг. Разве что при дворе Меданского или Торпельского патриархов найдутся теологи посильнее меня.

– Ну, тогда, может быть ты сможешь мне объяснить, кто такой Зверь? И как он связан с Куббатом?

– Э… - Низам потеребил свою чёрную курчавую бородку.
– Это, видишь ли, сложная концепция, трактуемая разными ветвями трисианства по-разному. С каких позиций тебе её объяснять? С иларских, с меданских или с риканских?

– Трактуют по-разному… Но почему? Это же самые основы!

Низам лишь покачал головой:

– Самые основы это божественная сущность и взаимосвязь Эля и Триса. И даже в этих основах у иларцев, меданцев и риканцев есть разночтения.

– Хорошо, - вздохнул Жан.
– Тогда начни с основ. Каковы основные отличия разных ветвей трисианства?

– В первую очередь у нас разный Аруф, то есть символ веры. Вот как ты делаешь небесное знамение?

Жан пожал плечами и привычно сделал правой рукой жест небесного знамения — ладонь к небу, потом ко лбу, потом к середине груди, потом к земле.

– Вот! Так делают знамение все меданцы. А теперь смотри, как его делают иларцы — Низам сделал знамение правой рукой.
– Видишь?

– Вижу, - кивнул Жан.
– Никакой разницы… кажется.

– Смотри на мою кисть.
– Низам медленно повторил жест знамения.

– Ага, ты как-то специально складываешь пальцы.

– Вот именно! Два пальца, указательный и средний, должны быть выставлены вперёд. Остальные прижаты к ладони. Только так должно делать знамение по иларски. А по медански, как делаешь ты — просто раскрытая ладонь.

– Надо же! Я ведь много раз видел, как Лаэр складывает пальцы, но как-то не обращал на это внимания… А риканцы тоже делают знамение как-то по-особому?

– Да. К небу и к земле они простирают открытую ладонь. А ко лбу и к сердцу прижимают сжатый кулак.

– Верно! Ги всегда сжимает кулак, когда… Но откуда такая разница? Зачем было придумывать разные жесты? Ведь изначально был какой-то один?

– Конечно, - кивнул Низам.
– Был один, истинный жест. Тот, которым Трис воздавал хвалу Элю. А потом Меданцы и Риканцы его исказили чтобы даже в обрядах отличаться от нашей изначальной, Иларской веры. С тех пор прошли столетия. Никто из ныне живущих, естественно, не видел, какой именно жест делал Трис. А в Писаниях этот жест лишь упоминается вскользь. Так что теперь убедить меданцев и риканцев в том что иларский жест изначальный и более точный, увы, невозможно.

– Не слушай его, господин, - не вытерпел едущий за ними следом Хельд.
– Этот змей льёт яд тебе в уши! Разве ты не видишь, что он опять пытается обратить тебя в свою еретическую Иларскую веру? Трис делал знамение открытой ладонью, это тебе любой наш праведный священник скажет. А еретики специально подгибают пальцы, чтобы даже внешне от нас отличаться, выставляя напоказ свою еретическую суть.

– Не встревай в разговор, болван!
– рявкнул на слугу Жан.

– Неужели ты считаешь, юноша, что твой господин переменит веру, просто узнав о том, как иларцы складывают пальцы, делая знамение?
– усмехнулся Низам, обернувшись к Хельду.
– Не хочешь ли ты его обидеть, полагая что он настолько некрепок в своей вере?