Танцуй или смирись
Шрифт:
Потому что если второе и правда, первое нет. Я женюсь на Антонине, потому что благодарен ей, ее отцу, потому что с ней удобно, потому что так будет лучше, потому что… так сложилась жизнь.
Так сложилось, что тебя трахает Олег, а я трахаю Тоню. И не важно, что закрывая глаза, я вижу тебя.
– Антонина, – улыбается Афанасьев. – Вы говорили про Диксона. Не представите меня ему?
– Да, конечно, – всплеск рук и она оглядывается и тянет Олега за собой.
Он, конечно, не мог не ткнуть носом Машу еще раз.
Пидорас.
И вот мы одни.
И пусть вокруг нас люди,
И в мозгу все еще отдаются ее стоны, а на руках все еще запах женственности, а в паху пожар и только она одна может его потушить.
– Антонина, – убегает вдруг Маша из-под моего взгляда, и что-то спрашивает. Та мило улыбается и указывает в сторону. Скорее всего туалета.
Маша не глядя на меня здоровается с каким – то мужиком и отказывается от бокала шампанского, которое разносят официанты. Быстрым чеканным шагом выходит из помещения. Сбегает.
Я закрываю глаза. Глубокий вдох-выдох.
Раз. Не ходи за ней.
Два. Антонину вряд ли волнуют твои измены.
Три. Все кончено.
Четыре. Не надо смотреть в ее сторону.
Пять. Шесть. Семь. Счет в голове сбился, а на глаза легла пелена желания и похоти. С ума сводит шлейф нежного аромата, что манил меня пойти и просто поговорить.
Спросить, как она здесь оказалась. Ничего ведь такого?
Поэтому иду вперед, втягивая аромат самого нужного человека на свете, сжимаю дрожащие руки в кулаки и тянусь к двери, что только что захлопнулась.
Ты идешь просто поговорить. Просто. Поговорить.
Глава 4. Маша
Это было невыносимо.
Грудь тисками. Сердце в пляс. И шею словно стянули цепью – и не выдохнуть, и не вдохнуть.
Сколько водой на себя не брызгай, сколько глубоко не дыши, сколько не пытайся прийти в норму, все равно внутри все горит, наливается свинцом, давит на влюбленное сердечко.
Руки дрожат, пока я пытаюсь набрать воды в ладони и напиться. Глоток обжигающе ледяной жидкости хоть немного приносит облегчение, стекает по стенкам горла, замораживает часть эмоций.
Главное не зареветь, главное слез не показать. Главное уйти побыстрее, чтобы не видеть его и ее.
Голос я узнала. Это она отвечала на звонки, когда я все-таки набиралась решимости позвонить Стасу и попросить помощи. Любой помощи.
Он не перезвонил. Три звонка и ни одного отклика. Больше я не стала навязываться.
Только одно это должно заставлять меня его ненавидеть. А я не могу. Вижу и вместо того чтобы выцарапать глаза, хочу впитать их туманную глубину серого цвета и просто гладить надбровные дуги большими пальцами, рассматривая такие родные черты лица.
Делаю протяжный выдох, выпрямляю спину и отворачиваюсь от отчаянья, что вижу зеркале.
Я актриса и могу сыграть любую роль, сколько бы боли она мне не принесла.
Последний раз рассматриваю дорогущую уборную с широкой ванной и таким унитазом, что с него и поесть не стыдно, а вода в раковине с подсветкой. Как подумаю, сколько денег угрохано только на одну эту подсветку, становится дурно.
Да,
это правильно, лучше подумать о деньгах и о том, где их брать если выйти из состава труппы Олега.Возвращаться в клуб и танцевать гоу-гоу? Работать ночами? Господи, знала бы я, чем буду занимать вместо классического балета, никогда бы не поступила в хореографический.
Но как правильно говорил мой умерший отец. Каждый человек должен делать то, что он умеет лучше всего. Каждый делает, то что должен. Если мне бог дал умение правильно двигать телом, я не должна жаловаться.
Я вообще ни на что не имею права жаловаться.
Все живы, все. ну пусть не все здоровы. Но живы тоже хорошо.
Еще один глоток воздуха и выхожу наружу, как вдруг меня бесцеремонно вталкивают обратно.
Стас. Ну, кто еще бы это мог быть?
– Ты стал совершенно невоспитанным, – говорю я ему, стоя напротив и с ужасом смотрю на защелку, которая под напором его руки закрылась.
Эти защелки.
Меня от них еще в больнице в дрожь бросало. Один такой щелчок и нас окутывало странным липким притяжением, и нет сил противится сексуальному влечению, да и желания противиться тоже нет.
И сейчас оно никуда не делось: манит, гипнотизирует, заставляет не отрывать взгляда друг от друга.
Я что-то сказала про воспитанность. Правильно. Лучшая защита – нападение.
И зачем он сюда пришел, раз у него скоро намечается семейная идиллия?
– Ну, так и ты не восемнадцатилетняя девственница, – с иронией в голосе и взгляде напоминает он, и о, кошмар – делает шаг вперед.
А, ну стой!
– Не смей Стас ко мне приближаться.
Мы оба знаем, чем заканчивается этот проклятый щелчок двери.
– Сегодня ты была не против.
– Сегодня я еще не знала, что ты женишься. И все произошло быстро, я не успела подумать, – залепетала я, действительно чувствуя вину за слабость своего передка.
– Мне очень нравится, что в моем присутствии твой мозг отключается, – произносит он негромко, на уровне тигриного рычания и внезапно делает бросок хищника, сжимая меня руками и смотря сверху вниз.
Я уже и забыла, какой он высокий и большой по сравнению со мной, но все равно сопротивляюсь, упираясь руками в его твердую, как скала грудь. Я так любила на ней спать.
– Уйди Стас прошу, все давно кончено, – шепчу, чувствуя что сердце отчаянно кричит «Беги» Он снова сделает нам больно, растопчет и выбросит.
– Тогда почему ты течешь?
– Что?
Это как вообще? Его руки сжимают мне плечи, и он никак не мог понять, что…. Да, что между ног начался пусть не потом, но вполне себе – наводненьеце.
– Я слишком хорошо знаю запах твоего тела, когда ты возбуждена, и сейчас ты меня хочешь. – мягко шепчет он и касается губами щеки.
Эта ласка настолько не вязалось с тем, как дико бьются наши сердца, с тем как его желание уже прилично так давит на живот и совершает волнообразные движения. Он снова давал мне шанс отступить, оттолкнуть его, но его губы на лице творили волшебство и сил сдерживать его напор просто нет.