Таежным фарватером
Шрифт:
— Эко, диво! — замечает он. — А прежде-то на веслах ходили.
— И по Иртышу?
— А то… И через Кондинский сор.
— Это какой же сор?
— Вверх-то поднимались по Конде? До большой воды дошли? То и будет Кондинский сор. По нему и ходили на обласках. Муку казенную развозили. До самого Шаима. И в погоду всякую. А обстановки на реке — никакой. Ныне избаловали рулевых— без лоцманов можно ходить. Вот, верно, попадаются еще недотепы — бакена срывают. Ну, да соберусь — напишу в пароходство. Чтоб рублем, а не уговорами воспитывали безусых.
Приятно провести время за неторопливым разговором. Но не дает покоя ветер.
Уж второй раз садимся с хозяином за стол — с маяты побаловаться чаем. Он угощает нас брусникой, приговаривая, что такой ягоды на всем Иртыше не найти. Пунцовая, крупная, она и в самом деле хороша. Даже без сахара. Только с недоверием отнеслись мы к словам бакенщика, будто не найти такой брусники на всем Иртыше. Наверняка прихвастнул старик.
— Истинную правду говорю: со всей округи собираются нашу ягоду промышлять. С Демьянского и Ханты-Мансийска приплывают. Эх, какие брусничники на боровых островах! За день и пять пудов набрать не в тягость. Да как ни жадничай, всю не возьмешь. Сколько ее остается. Добрая артель миллионную торговлю могла завести. И поди ты: дела никому нет!
То ли разбередил Федотычу душу какой-то безусый рулевой, что сорвал подотчетные ему бакены, то ли наделен он был ворчливым характером, но тянуло его все на критику.
— Все вот будто с ума сошли по нефти. А втайге-то нашей, если по-хозяйски пройтись, всякого добра в достатке найдешь. Я уж про звероловный промысел да кедровый не скажу. Однако и в ноги себе не глядим! Топчем гриб и клюкву, земляничники богатые. К торфу даже и прикоснуться никто не хочет. Чего ждут? Когда железные да шоссейные дороги тут пройдут? Да тогда и боры сведут под корень со всеми брусничниками. Ну хоть бы у кого об этом голова заболела!
Не знаем, прав ли старик. Одно бесспорно: вкусна боровая брусника. Нельзя и не верить ему: много ее на берегах Конды. И не знаем, соберется ли сердитый бакенщик написать — не в пароходство, конечно, а «в центр» — обо всем, что он думает, когда глядит под ноги, шагая по тайге. Наверное, его соображения покажутся мелочными. До брусники ли, если Конду обживают нефтяники и лесопромышленники? А может, найдется человек, который возьмет да прикинет: выгодно ли собирать урожай с кондинских брусничников?
Брусника брусникой, а у нас все та же забота: как вырваться с Конды на Иртыш и плыть дальше? Обидно: каких-то восемьдесят километров до Ханты-Мансийска.
И Федотыч советует:
— Не ходите на судовой ход. Похитрей плывите — островом прикройтесь от ветра, протокой, где можно. А нет ходу — лучше переждать.
И вот снова Иртыш. Пустынно на реке. И ветренно. Северяк порывистый, настойчивый. Но плыть можно. На подходе к Базьянам раздается вширь Иртыш. Сворачиваем в протоку. Теперь остается чуть меньше семидесяти километров до Ханты-Мансийска.
То под правобережным яром, то по старице добираемся до места, где Иртыш поворачивает направо. Но там… даже дух захватывает, как широка река. Однако замечаем: ветер на наш берег наваливает, а на левобережье, под высоким яром, тихо. Пройти бы эти полповорота.
Выходим на середину. Средний ход. Катер тяжел — полные баки бензина. И если раньше только побрызгивало, то тут уж поливает вовсю. Как при ясном небе волна разгулялась! Да такая, что кажется, вот провалишься
меж двумя валами — и в последний раз. «Горизонт» с трудом выбирается из водных пропастей. Ветер хозяйничает над рекой. Даже высокий яр ему не помеха.На середине плеса волны покрупней. Они скалят свои пасти. Катер уже накрывает. Синий клин палубы врезается в подошву рыжей волны. Ну и тяжела же она! Не выдерживает брезентовый верх нашей рубки — волна рухнула сверху — и разодрана плотная ткань. Катер хлебнул несколько ведер воды. Ход замедляется. Брезент над головой полощется, как рваный парус. Теперь всюду вода — над головой и под ногами. Все шатается впереди. Ничего не разглядеть. А до тихого берега далеко.
Мы отступаем. Поворачиваем назад. Катер идет какими-то рывками. Ветер и волна нещадно бьют его в корму. Нам уже все равно, как идет катер. Даже не замечаем, заливает нас или нет. Ничто не имеет уже смысла, кроме одного: не прошли.
У берега тише. Качает тоже прилично, но волны все-таки под ногами, а не над головой. Крадемся вдоль берега, что, впрочем, не менее рискованно, чем идти поперек реки. В любую секунду днищу и винту угрожают топляки и карчи, а то и просто мель.
Так и ползем. Справа, метрах в трех, заросли ивняка. Слева, тоже совсем рядом, взбеленившийся Иртыш.
Битые волной, мокрые и застывшие от ветра, мы двигаемся по краю реки. Нас гонит вперед одно: нужно прийти в Ханты-Мансийск к обеду, как мы неосторожно пообещали знакомым в телеграмме. Крадемся только до первого мыска. А за ним нет ни одного метра спокойной воды. По всему плесу.
На счастье за мыском уходит в сторону от реки неширокая полоска воды. Что за протока? Куда она ведет? Не пойти ли по ней? Ну, что же: поплывем. Иногда неизвестность предпочитают очевидной бессмысленности. А у этой протоки нет берегов, и деревья тут стоят «по колено» в воде. Зато тихо. Только шумит вдали Иртыш.
Но вода снова приводит к нему. Видно, всего лишь остров объехали. А река все та же — не подступиться.
И тогда мы расчаливаем катер между двумя ивами, вылезаем на берег, чтобы обсушиться и подсчитать убытки.
Место вынужденной гавани «Горизонта» не привело нас в восторг. Высокие травы на низком берегу. Ржавое болотце по соседству. И ни одной сухой хворостинки. Если, правда, не принимать в расчет тех, что остались на макушке старых ив.
Чтобы поднять боевой дух экипажа, включаем транзисторный приемник. «Маяк» передает концерт по заявкам моряков. Ну, это уж слишком: слушать песни о покорении морей и океанов после иртышской неудачи.
И опять шумит над рекой ветер, навевая осеннюю грусть.
Еще больше загрустили, обнаружив, что от некогда обширных продовольственных запасов ничего не осталось. Вывернув наизнанку рюкзаки, заглянув под елани и для верности еще в моторное отделение, находим банку консервов. И даже не мясных! Этикетка обещает невероятное угощение — карася с гречневой кашей. На ярлыке изображено нечто напоминающее золотую рыбку. Как она приплыла к нам, никто этого не помнит. А на круглой жестянке еще выбито, как на памятной медали: «День рыбака 1965 г.»
Вскрываем банку так, как если бы она содержала черную икру. А когда пробуем чудом сохранившееся на борту катера яство, то не можем решить, что же лучше: сам карась или гречневая каша. Мы смакуем и то и другое, как на званом ужине. Не достает лишь накрахмаленных салфеток за воротником.