Т. 4. Сибирь. Роман
Шрифт:
— Сообщила ты, Поля, прямо сногсшибательную новость, — присаживаясь на то же место, сказал Шустов. — Ты только подумай, что они задумали! Обокрасть народ, выхватить у него то, что принадлежит ему по праву и без всяких сомнений! И так всюду, по всей России! Ты думаешь, почему мы на заводе восстали? Замучали хозяева! Обсчитывают, штрафуют, шагу не дают ступить… И тут, у черта на куличках, та же самая жизнь. А этот Ермолай Лопаткин, ну и прохвост, ну и подлец! Ведь у него, как у меня, избы своей нету, все богатство — детишки… А видишь, как его захватило воображение, страсть к наживе! Против всего села пошел! Да его после этого рыбаки дня терпеть не будут! Хорошо, если сам догадается и даст деру куда подальше. А если замешкается —
Когда Шустов впервые зашел в дом, он показался Поле и хилым и старым. Теперь она смотрела на него с удивлением. Шустову, по-видимому, было не больше сорока лет, он полон был энергии и задора. Поля, конечно, пока не догадывалась, что саратовский рабочий Шустов, изнуренный здесь, в ссылке, нуждой, вмиг ожил и загорелся, потому что почувствовал в том, о чем она ему рассказала, общественное дело, которое лишь одно молодило его, успокаивало физические страдания и боли.
— Если потребуется, Поля, я к тебе еще прибегу… И ты помни: никто-никто, ни один человек, кроме меня, не будет знать, от кого я проведал об этом секрете, — встав с табуретки и беря Полину руку в свою костистую, широкую ладонь, сказал Шустов.
— Мне все равно, узнают они или не узнают! Детей мне с ними не крестить! — беззаботно воскликнула Поля. В эту минуту она действительно не думала о себе, о том, как сложится ее судьба, если Епифан и скопцы узнают, что она выдала тайну «ямы». Ей было приятно, что вот сумела же она чем-то все-таки помочь Шустову, помочь его детишкам, которые почему-то представлялись ей такими же, как отец, длиннолицыми и густобровыми. «Уж если «яма» попадет народу, Шустову тоже кое-что достанется. Ведь только безрукий не сможет добыть из «ямы» хорошей рыбы», — думала Поля.
Но Шустов был иного мнения относительно поведения Поли.
— Нет, Поля, нет. Не то ты говоришь! На кой черт подставлять этим живодерам свою голову? Ты не думай, что они тебя пощадят! Запомни одно: волк никогда не станет человеком!
Шустов ушел, а Поля долго еще сидела у стола, раздумывая над тем, что произошло. «Ну ладно, пусть будет по-твоему, Василий Демьяныч: промолчу и про твой приход на заимку, и про то, что выдала я тебе их секрет. А вот что я скажу Никише, как с ним буду разговаривать? Может, и он обозлится на меня. Как-никак Епифан Корнеич — отец ему. Отец… А как же с Марфой? Такое про отца не очень-то приятно будет слушать… Уж лучше промолчу, пока промолчу, а там дальше видно будет… Нет, скажу, все скажу, как было: и о том и об этом. Пусть знает. Клялись ведь ничего друг перед дружкой не таить…»
Поля то к одному склонялась решению, то к другому, но утвердиться окончательно на чем-то определенном так и не смогла. «Сказать или не сказать?» Этот вопрос мучил ее, донимал, лишал покоя, которого и так-то у нее оставалось чуть-чуть, с одну тонкую ниточку.
Вечером Епифан и скопцы вернулись на заимку. Они были трезвые, говорили о чем-то тихо и озабоченно. Поля попыталась прислушаться к их говору, но понять из него ничего не сумела. После ужина на Полину половину пришел Епифан.
— Как, Палагея, соскучилась по дому? — спросил свекор, посматривая на сноху и про себя решая: знает о Марфе или не знает? Верит, что она знахарка или не верит?
— А чего же тут веселого-то? Завезли куда-то в трущобу, бросили одну и сижу, как в тюрьме, — ворчливо, недовольным тоном сказала Поля.
— Не попрекай, Палагея. В долгу не останусь. Одно крупное дело должно состояться. Хорошую
выручку собираюсь иметь.— Что за дело? — с наивным видом спросила Поля, будто она ни о чем и слыхом не слыхала.
Епифан заколебался: стоит ли сноху посвящать в подробности, не выболтает ли по простоте душевной какому-нибудь ненужному человеку?
— Погоди малость, Палагея.
— Ну, как знаете, — обиженно подобрала губы Поля и опустила голову.
Епифан потоптался на скрипучих половицах, но уходить не собирался. Поля поняла, что свекор не с пустым разговором пришел, насторожилась, вопросительно взглянула на него.
— Денег много мне надо, Палагея, — чуть вздохнул Епифан и подергал себя за серьгу в ухе. Поля давно уже приметила, что если Епифан в затруднительном положении, он дергает за серьгу — то ли от досады, то ли от нетерпения.
— Займите вон у своих дружков. — Поля обернулась к стене, разделявшей дом, ткнула пальцем в косяк.
— Да что ты, Палагея! У них в крещенье ледяшки не выпросишь, не то что денег. — Епифан понизил голос, помолчал, сказал нетвердо: — У меня на тебя надёжа.
— На меня? — с недоумением переспросила Поля. — С какой же стати?
— Хочу, чтоб поехала ты завтра домой, привезла поскорее сумму покрупнее. Расход большой будет. Не побоишься ехать одна? Пожалуй, с одной ночевкой до Голещихиной не добраться. — Епифан замолчал, ждал, что скажет сноха. А Полю радость словно омыла с ног до головы. Не то, что в Голещихину, а в самую Москву она готова съездить, лишь бы не торчать на этой проклятой заимке скопцов, не видеть их подобострастных лиц, не слышать их писклявых голосов. Да и свекор… Опостылела его пьяная морда, и после того, как случилась эта история с приездом Марфы, исчезли последние крупицы уважения к нему — отцу ее мужа. До сей поры свекор казался добрее, душевнее свекрови. Думалось, что он скорее поймёт ее желание жить с Никишей отдельно, поможет в нужный час. После того, что она увидела и узнала здесь, на заимке, трудно было ждать от него сочувствия, а уж содействия и тем паче.
— Что ж, раз надо, то поеду. Бояться мне нечего. За конем ухаживать я умею, а дорога хоть и незнакомая, да ведь язык до Киева доведет, — не выдавая своей радости, сдержанно сказала Поля.
— А вот когда обратно поскачешь, посматривай, Палагея. Суму для верности пришей к рубахе, к лифчику. Мало ли нонче по дорогам варначья шатается? Раньше мы жили в Нарыме в спокойствии. Знать никто не знал, что такое воровство. Жили — душа нараспашку, — пустился в рассуждения Епифан, явно довольный тем, что сноха не стала упрямиться и согласилась одна отправиться в путь.
— А кто мне их даст, деньги-то? Разве Анфиса Трофимовна поверит мне на слово? Ни за что не поверит! Как я ей докажу, что по вашей воле приехала?
— Правду говоришь, Палагея. Она у нас прижимистая, на руку твердая. А вот что: отпишу-ка я ей. Читать по-письменному она, верно, не очень горазда, а все-таки — бумага, доверенность.
— Так будет лучше. А то еще подумает, что я сбежала. — Поля не скрывала своего недружелюбия к свекрови.
Епифан поморщился, стараясь втолковать Поле какую-то свою мысль, довольно неопределенно сказал:
— То-то и оно. Такая она. Попридумает и что было и чего не было.
Поля поняла, куда метит Епифан: Марфа. Вроде она приезжала на заимку, но и вроде не было ее здесь. «Побаивается меня, думает, кинусь шептать драгоценной супруге… А вот уж кому ничего не скажу, так именно ей… Сыну скажу, потому что муж он мне… Пусть-ка узнает, какой вертопрах и прохиндей его папаша».
— Поедешь на Игреньке, Палагея. Рысистей он, сильнее. А на обратный путь возьми Пегаря. В кошеве он куда с добром ходит. Ну ладно, пойду, задам коням овсу и спать лягу. Завтра у меня такой день — ужасть: рубль, Палагея, на ребро ставлю. — Епифан не успел выйти, так как дверь раскрылась и вошел Агап.