Чтение онлайн

Дождь еще не начался, но они все-таки ушли к себе в хижину. Несмотря на то что она была сделана всего лишь из прутьев и тростника, мальчики чувствовали себя здесь надежно защищенными от разбушевавшихся стихий. Они сидели против двери и с любопытством, хотя и не без трепета следили за сверканием молний, которые то огненными столбами соединяли небо с землей, то ударяли во фьорд, подбрасывая воду высоко в воздух.

Угль, держа в одной руке молот, а в другой — нож, выковыривал из отверстия в головке молота остатки сгоревшей рукоятки, чтобы вставить новую. Но дело почти не двигалось. Он не мог оторвать глаз от грандиозного действа, которое разыгрывалось за стенами хижины. Оно вызывало у него странное

чувство: казалось, природа восстала против чего-то, бросила все свои силы на то, чтобы победить в борьбе. Ему это было так хорошо знакомо — желание восстать! Восстать против всего, что он считал несправедливым. Против своего положения раба. Это желание жило в нем давно, очень давно, но он не смел, не мог его осуществить. На такое решился бы разве что безумец. Попытка взбунтоваться наверняка стоила бы ему жизни.

Но за последнее время произошло вдруг столько перемен. Все перевернулось и стало по-иному. И в ту минуту, когда у него родилась мысль стать кузнецом, он понял с полной определенностью, что рабом он больше никогда не будет. Никогда! Отныне он свободен, и, если Арн по-прежнему думает, что у него есть раб, придется каким-то образом его вразумить, заставить его понять, что он ошибается.

Угль отложил молот и нож в сторону, подпер руками подбородок и устремил взгляд вдаль. И только при вспышках молний можно было увидеть на его лице едва приметную мечтательную улыбку.

Арну хотелось поболтать, но мешал гул и грохот грозы, да и тот единственный человек, с которым можно было поболтать, был явно к этому не расположен. Поэтому Арн молчал. Зрелище грозы захватило и его, но вместе с тем ему было немножко страшно. Впервые за много дней он вдруг по-настоящему затосковал по матери и сестре. Странно, конечно, что он так редко о них вспоминал, но ведь столько было всяких дел, что и времени не оставалось. Работать было даже увлекательно, но к вечеру он так выдыхался, что ему было не до раздумий — только бы добраться до постели.

Он снова бросил взгляд на Угля, который сидел, выделяясь в темноте совсем черным пятном, и неотрывно смотрел на фьорд. Что бы с ним было, если бы у него не было Угля?

Арн вспомнил то утро, когда Угль нашел его, испуганного и заплаканного, в малиновых кустах, но тут же отогнал эти мысли. Мало приятного об этом вспоминать. Разные другие случаи из его жизни вдвоем с Углем проносились у него в голове, и все они вызывали одно чувство: сожаление о том, что он ничего в них не может изменить, переделать. Для него это было время слишком редких побед и слишком частых поражений. Но Угль словно ничего и не замечал. Арн вынужден был признаться самому себе, что, хоть это и кажется немыслимым, он все больше привязывается к этому рабу.

Новая ослепительная вспышка молнии и небывалый по силе удар грома заставили Арна встрепенуться и оторвали его от размышлений. Поднявшись, он подбросил в костер несколько тонких веточек. Они ярко вспыхнули и на короткое время осветили хижину. После этого Арн снова сел — немного ближе к Углю, чем раньше.

Казалось, гроза никак не может вырваться из котла, образованного холмами вокруг фьорда. Она то удалялась, то возвращалась вновь, точно кто-то гонял ее по кругу, мешая в котле гигантской поварешкой. Арну становилось все страшнее. Неужели это никогда не кончится! Но вот к рокотанию грома примешался странный шелестящий шум, и фьорд, темная гладь которого до того лежала неподвижно, внезапно ожил. А уже в следующее мгновение дождь достиг хижины и обрушился на нее толстыми, как веревки, отвесными струями.

Угль нехотя поднял голову кверху и сказал, словно возвращаясь откуда-то издалека:

— Вот теперь мы проверим, насколько у нас надежная крыша. Если она выдержит этот ливень, она выдержит все.

— А что мы будем делать, сели она потечет? — спросил Арн.

— Терпеть. — Угль пожал плечами. — И следить за костром. А самим нам, наверно, скоро придется завернуться в оставшийся кусок парусины.

По-моему, вот-вот задует ветер, тогда сразу похолодает.

Угль снова оказался прав. Пять лет жизни в жалкой лачуге для рабов кое-чему его научили, в погоде он разбирался неплохо. Огромные массы дождевой воды сильно охладили воздух, и вскоре первый порыв ветра рванул тростниковую крышу. Дождь, еще недавно ливший отвесно, теперь хлестал в степы, налетая косыми шквальными вихрями, и в хижине мгновенно стало холодно. Мальчики поспешно закрыли дверной проем заслонкой и прикрепили ее по углам веревками. На всякий случай они еще натянули поперек двери широкую полосу парусины, привязав ее к дверным стойкам. Теперь можно было не бояться, что ветер, опрокинув дверь, ворвется в хижину и начнет играть с пламенем костра. Стены с внутренней стороны оставались пока сухими, хотя снаружи все давно уже было мокрым-мокро.

Летняя гроза никак не кончалась, и гром, на некоторое время отдалившийся, вновь приблизился, продолжая свою пляску вокруг фьорда. В хижине было совсем темно, лишь слабо алели угли в костре, и мальчиков так и подмывало подбросить в него хворосту, чтобы от света пламени хоть немножко повеселело на душе. Но кто мог знать, сколько еще продлится непогода, топливо нужно было беречь, и они лишь изредка, когда становилось совсем невтерпеж, кидали в костер то сухой сучок, то обломок сосновой ветки.

Но вот сквозь крышу и западную стену, в которую бил ветер, стала просачиваться вода. Мальчики перетащили свои тростниковые подстилки в другой конец хижины и подбросили в костер дров. Оба они зябли и кутались в свои парусиновые одеяла, но это не спасало их от пронизывающего холода.

Время от времени, в минуты затишья, в костре слышалось мягкое «пуфф» — и затем легкое шипение. Это падали в огонь капли дождя, просочившиеся сквозь крышу. Но опасности, что костер из-за этого потухнет, не было. Крыша оказалась надежнее, чем они смели надеяться.

Вначале, когда ветер только задул, Угля охватил страх. Он понимал, что если кто-нибудь из них небрежно затянул хоть один узел, когда они, сооружая крышу, привязывали пучки тростника к жердям, то под напором ветра крыша прорвется. И стоит ей прорваться в одном месте, как вся она, а возможно, также и стены будут унесены в один миг. Но узлы выдержали. И уважение Угля к Арну возросло.

— Я замерз, — сказал Арн, стуча зубами.

Это были первые слова, произнесенные после долгого, долгого молчания.

— Я тоже, — отозвался Угль.

Оба сидели у самого костра, но та часть тела, которая была дальше от огня, оставалась холодной, как лед.

— Давай развернем парус, — сказал Арн, вставая, — и вместе в него замотаемся.

Не так-то просто было расстелить кусок, оставшийся от огромного паруса, в крохотной хижине, следя, чтобы он не попал в огонь. Но в конце концов они с этим справились и теперь сидели, тесно прижавшись друг к другу, обмотанные со всех сторон тяжелой плотной материей. Вначале ее прикосновение неприятно холодило голую кожу, но постепенно им делалось все теплее, их обнаженные тела согревали друг друга. И обоим было от этого хорошо. Они так давно не ощущали тепла живого человеческого тела, и им очень этого не хватало. Арн вдруг почувствовал в душе удивительный покой, какого он уже долго не испытывал. И в то же время в голове у него вертелась одна неотвязная мысль…

Мальчики сидели, неподвижно уставившись в огонь. Гроза опять отступила, и лишь глухие раскаты грома доносились откуда-то издалека. Дождь еще падал, но мелкий, моросящий, и ветер улегся. В хижине стало понемногу теплеть, но ни один из мальчиков и не думал скидывать с себя парусину. Время от времени кто-нибудь из них высвобождал руку и подбрасывал в огонь сухую ветку — не для тепла, а для света. Ни Угль, ни Арн не представляли себе, сколько они уже так просидели. Выть может, много часов.

— Ты однажды сказал… — начал было Арн, но не договорил.