Свидетели эпохи
Шрифт:
#3
Грубые мужские руки сжимали миниатюрные пальчики графини Екатерины Андреевны Остен-Сакен. Она стояла у окна, не глядя на своего собеседника. Все мысли ее были не здесь, она уносилась в объятья самого желанного человека, которого она когда-либо встречала. Молодая графиня не хотела думать о порочности своих мечтаний, для нее существовало только удовольствие от его прикосновений. Но теперь ее держали совсем не те руки, и она не могла себе этого простить.
– Душа моя, от чего вы мучитесь, скажите. Быть может, я смогу утешить вас.
Голос Белогорского звучал тихо, на одном дыхании,
– Я знаю, зачем вы здесь, – отозвалась Екатерина Андреевна.
Ее кошачья манера сильно отличалась от того детского дрожащего голоска, каким она говорила с Артуром в экипаже. Графиня отвлеклась от окна и, высвободив руку из плена, присела на тахту.
– Я знаю, зачем вы здесь, – повторила она, – и я очень надеюсь, что вы не будете подгонять меня с ответом и дадите мне время подумать.
Словно гора обрушилась на душу Белогорского, стерев в порошок все его надежды, для него это был самый страшный ответ, означавший мучительное ожидание. Он это ненавидел и не собирался томиться в неизвестности.
– Полагаю, вы не сегодня узнали о цели моего визита, дорогая Екатерина Андреевна? А значит, сердце ваше все уже решило.
Графиня ненавидела, когда к ней обращались с подобной формулировкой, «дорогая Екатерина» резало как бумага, но, проглотив ком, она улыбнулась, слегка отвела глаза и раздраженно заметила:
– Я этого не говорила. Я лишь хочу немного подождать, – добавила она.
– Непонятно мне, чего здесь ждать?
Белогорский перешел на бесцеремонный тон. Разговоры с хорошенькими барышнями у него никогда не клеились, кроме того, он привык получать результаты здесь и сейчас. И для него лучше было бы получить отрицательный ответ, нежели вариться на медленном огне неизвестности.
– Ну как же я могу вам ответить сейчас, вы ведь даже и вопроса-то не задали, – улыбнулась она, подавляя желание влепить пощечину.
– Ну так вы выйдете?
– Куда? – опешила она от прямолинейности.
– За меня.
До чего же нелепо. Разве так просят руки у графини? Разве так предлагают сердце великокняжеской кузине? Остолоп, который и двух слов связать не может, чтобы это не звучало так, будто бы он с ослом разговаривает, стоит и требует незамедлительного ответа на самый главный вопрос в жизни. А ведь батюшка просил подумать, ой как просил, знать, он все-таки на примете. Но почему он, этот солдафон, почему не молодой барон фон Эссен, правильные черты лица которого так не хотят покидать память.
– Я не могу вам сказать, потерпите же.
– Но что вам мешает? Когда вы дадите мне ответ?
– Не знаю, возможно, после обеда, возможно, завтра.
– Но что изменится до завтра.
– Ох, это невыносимо.
Она снова вернулась к окну.
– Прошу вас, уйдите.
Он был неприятен ей до глубины души. Его манера говорить, произносить ее имя, его выпученный взгляд, даже широта его необъятных плеч казалась ей нелепой, а уж представить себя рядом в подвенечном платье было просто кощунством, но батюшка просил подумать.
Графиня Остен-Сакен. Какая кровь только ни текла по ее венам: английская, немецкая, венгерская, румынская, болгарская – и ни
капли русской, а перед ней стоял человек полностью ей противоположный – неотесанный русский вояка. Как он может не видеть, насколько не подходит ей.В комнату зашел слуга с серебряным подносом. Личико девушки засветилось, легче пушинки она пересекла комнату и разорвала свежий конверт.
– Больше никаких писем для меня? – она разочаровано захлопала глазами.
– Нет, ваше сиятельство, это все.
Девушка расстроенно бросила непрочитанное письмо на стол и вернулась к окну.
– Я не смею вас больше задерживать, Андрей Николаевич, вы можете быть свободны. Ответ я вам дам позже, быть может, завтра, но лучше заезжайте в пятницу, мы принимаем с четырех.
Тон ее переменился, молодую графиню тоже стало мучить тоскливое ожидание. Белогорский хоть и не владел искусной речью, дураком он отнюдь не был.
– Вы ждете ответа. Значит, вы все-таки отправили ему письмо…
– Вот, полюбуйтесь, господа, к нам прибыло развлечение.
Артур размахивал над головой белоснежным конвертом, и лучезарную улыбку дополнили одобрительные возгласы окружающих. Все в том же составе, за исключением несчастного Белогорского, которому никто из присутствующих не сочувствовал. Золотницкий напрягся и поправил левый ус.
– Да будет тебе, Артур… Неужто читать собрался нам?
– Именно так! Письмо от самой графини!
Фон Эссен с еще большим удовольствием надорвал конверт и извлек на свет исписанный вдоль и поперек, надушенный, а затем нежно сложенный листочек голубоватой бумаги. Он с наслаждением представил, как тряслись малюсенькие ручки, укладывая письмецо в конверт, как билось сердце над каждым словом, как дрожало дыхание в молитве о скором ответе, который он не собирался посылать. С невыносимой жестокостью он прочитал первые слова, имитируя женскую манеру.
– «Дорогой мой, милый друг… Прошел день, как я не вижу вас. И мне ни за что не забыть тех слов, что вы говорили мне при нашем расставании, зачем вы были так жестоки тогда, так прямолинейны. Я знаю, вы не хотели меня обидеть, и спешу успокоить вас – не обидели…» Ла, ла, ла, тут неинтересно… сейчас…
Артур оторвался от чтения, пробежался глазами и затем продолжил.
– Вот! «…Любимый мой, я не могу надеяться на то, что вы простили меня, и тем более поняли. Но мое сознание никак не перестает казнить себя за необдуманность и невыносимую опрометчивость моих слов и моего поступка. Вы никак не хотите покидать мою душу, мне снятся ваши слова, ваши мечты стали моими мечтами, ваши слова стали смыслом моего существования. Я целиком ваша, без остатка, каждая часть моего тела дрожит при воспоминании о ваших прикосновениях…» Ла, ла, ла… Дальше не для вас…
Артур небрежно отвел листок в сторону, наслаждаясь раскрытыми ртами своих слушателей.
– Ну! Самое интересное же! – загоготали присутствующие.
– «Я не надеюсь быть прощенной, но прошу мне в скорейшем времени ответить. Я верю в вашу милосердную душу, прошу, утешьте меня хоть одной строчкой. Жду вас. Люблю. Е. А. О-С…»
– Уууу… – щекотливо пронеслось по залу.
– Вы заметили, что она никак не может определиться, прощу я ее или нет, потому что это самое главное, господа, ведь у меня есть выбор, а у нее выбора уже нет.