Светлячок надежды
Шрифт:
К выпускному классу Мара в совершенстве овладела искусством обмана. Каждое утро вставала вовремя и с затуманенными от ночных кошмаров глазами ковыляла в ванную. Она редко давала себе труд помыть голову или принять душ, даже в будни, перед школой. Это отнимало у нее слишком много сил. И ей, похоже, было абсолютно безразлично, как она выглядит.
Она оставила все надежды завести друзей в школе – да и не нужны ей эти пустышки, которые считают, что твоя ценность определяется стоимостью автомобиля.
Наконец наступил июнь восьмого
Ничего похожего Мара не чувствовала. Протягивая руки за выпускной мантией, она ощутила холодный, липкий страх. Дешевый полиэстер шуршал у нее под пальцами. Надев мантию и застегнув молнию, она подошла к зеркалу.
Бледная, худая, с припухшими глазами, под которыми проступали голубые тени. Почему никто из людей, которые якобы ее любят, не замечают, как плохо она выглядит?
Пока Мара делала все, что от нее требовалось – выполняла домашние задания, рассылала документы в колледжи и притворялась, что у нее есть подруги, – никто не присматривался к ней. Это был ее сознательный выбор, она сама так хотела – но все равно страдала. Мама обязательно заметила бы, как она несчастна. Это еще одна истина, которую усвоила Мара: никто не знает тебя лучше, чем мама. Сейчас она все бы отдала за тот взгляд – нет, юная леди, так не годится, – который когда-то приводил ее в бешенство.
Снизу послышался громкий голос отца.
– Пора идти, Мара!
Она подошла к комоду, не в силах оторвать взгляд от музыкальной шкатулки. От предвкушения сердце ее учащенно забилось.
Мара откинула крышку. Внутри лежал нож и десятки крошечных кусочков марли, коричневые от засохшей крови – реликвии, которые она не могла выбросить. Мара медленно раскрыла нож, закатала рукав и сделала быстрый, маленький надрез на внутренней стороне предплечья, где его никто не увидит.
И сразу же поняла, что лезвие вошло слишком глубоко.
Кровь потекла по руке, забрызгала пол. Ей нужна помощь. И не только для того, чтобы остановить кровотечение. Она не владела собой.
Мара спустилась в гостиную. Кровь капала на каменный пол у ее ног.
– Помогите мне, – тихо сказала она.
Первой среагировала Талли.
– Господи, Мара, – прошептала крестная и швырнула фотоаппарат на диван. Потом бросилась к Маре, схватила за другую руку, потащила в ванную и усадила на крышку унитаза.
За ними в ванную ворвался отец. Талли рылась в шкафчиках, разбрасывая куски мыла, расчески и тюбики зубной пасты.
– Что, черт возьми, происходит? – крикнул он.
– Бинты! – рявкнула Талли, опускаясь на колени перед Марой. – Быстро!
Отец исчез, но тут же вернулся с марлей и пластырем. Он стоял в стороне, растерянный и злой, пока Талли накладывала жгут, чтобы
остановить кровотечение, а затем перевязывала рану.– Ну вот, – сказала Талли. – Но мне кажется, надо наложить швы. – Она отступила, пропуская отца вперед.
– Боже… – произнес он, качая головой. Потом наклонился и посмотрел в глаза Маре.
Он попытался улыбнуться, и Мара подумала: «Это не мой папа, мужчина, который не может расправить плечи и редко смеется». Отец уже не был самим собой – не больше, чем она той дочерью, которую он помнил. Он даже поседел – когда это началось?
– Мара? Что случилось?
От стыда она не могла вымолвить ни слова. Хватит с него разочарований.
– Не бойся, – сказала Талли. – Когда ты просила помочь, то имела в виду лечение?
Мара смотрела в ласковые карие глаза крестной.
– Да, – прошептала она.
– Ничего не понимаю. – Отец переводил взгляд с Мары на Талли.
– Она сделала это специально, – объяснила Талли.
Мара видела растерянность отца. Он и представить не мог, что это – резать себя – помогает.
– Как я мог не заметить, что ты причиняла себе боль?
– Я знаю того, кто ей поможет, – сказала Талли.
– Здесь, в Лос-Анджелесе? – Папа поворачивается и смотрит на нее.
– В Сиэтле. Помнишь доктора Харриет Блум в моем шоу? Обещаю, что она примет Мару в понедельник.
– В Сиэтле, – повторила Мара. Это было как спасательный круг. Сколько раз она мечтала о возвращении, о встрече с подругами? Но теперь, когда такая возможность появилась, Мара поняла, что ей все равно. И это еще одно доказательство, что она больна, напряжена, подавлена.
Отец качает головой.
– Не знаю…
– Она сделала это здесь, Джонни. В Лос-Анджелесе, – сказала Талли. – И именно сегодня. Конечно, я не Фрейд, но могу тебе точно сказать, что это крик о помощи. Позволь мне помочь ей.
– Тебе? – резко переспросил Джонни.
– Ты еще на меня сердишься? За что, черт возьми? Нет, не отвечай, это не важно. В этот раз я не отступлю, Джонни Райан. Если я не дам тебе бой сейчас, Кейти надерет мне задницу. Я обещала ей, что позабочусь о Маре. По всему видно, что у тебя не очень получается.
– Талли! – В его тоне явно чувствовалась угроза.
– Позволь мне забрать ее домой и в понедельник отвести к Харриет – в крайнем случае, во вторник. Потом будем решать, что делать дальше.
Отец посмотрел на Мару.
– Ты хочешь пойти к доктору Блум в Сиэтле?
Честно говоря, Маре было плевать на доктора Блум. Она хотела только одного – чтобы ее оставили в покое. И еще уехать из Лос-Анджелеса.
– Да, – уныло сказала она.
Джонни повернулся к Талли:
– Я приеду, как только смогу.
Талли кивнула.
Джонни все еще сомневался. Он выпрямился и посмотрел в глаза Талли.
– Я могу тебе доверить Мару на несколько дней?
– Я буду как наседка, высиживающая свои драгоценные яйца.