Чтение онлайн

– Да. Разумеется. Понимаю вас. Если вы достанете нам нужный документ, вы предадите вашего отца, и надежда на то, что он одобрит ваш брак с господином ле-Брейдисом – тайный брак, насколько я понимаю, – окончательно развеется в прах. Вы бы и рады мне отказать, но не можете, потому что, отказав мне, откажете Джонатану, вы ведь знаете, что он меня сейчас не оставит. А между вашим мужем и вашим отцом вы, не колеблясь, выбираете мужа. Давно уже выбрали.

– Эстер… – сказал Джонатан. – Нет… твоя мельница… И Женевьев, мудрая принцесса Женевьев, столь много понимавшая и столь мало разумевшая, с удивлением обернулась на него, не понимая, о чём он толкует.

А всё, о чём он толковал, было вокруг них. Инструменты, разбросанные повсюду, гайки, болты и шестерни всех мыслимых размеров, жестяные и стальные части всех мыслимых форм, разобранные и полусобранные машины, машинки и махины, которыми завалено и заставлено было

всё пространство мельницы, оставляя лишь узкий проход к двери. Тут были и граммофоны, и часы, и музыкальные шкатулки, и ещё какие-то странные механизмы непонятного назначения, вроде огромного стеклянного цилиндра, поставленного в углу стоймя, в котором наполовину был опущен гигантский деревянный поршень. Странное и занятное место, где не было ни пылинки, ни паутинки, ни даже бойкой летней мухи не залетало сюда, ибо всё это чудовищное богатство не простаивало без дела. То был волшебный замок Эстер Монлегюр, кукольный домик Эстер Монлегюр; здесь она коротала дни и вечера, сюда тайком убегала ночью, когда какая-то особенно замысловатая идея осеняла её заполночь и никак не могла ждать до утра. Куклам она предпочитала роботов, вышивке – гаечный ключ, чинному замужеству и материнству – балансирование на карнизе под лопастями ветряной мельницы. Как терпел, как выносил всё это Джонатан ле-Брейдис? Из одной только любви. И любя свою Эстер, он лучше всех на свете знал, как много значат для неё её жестяные игрушки и её мельница.

Между мельницею и мужем она теперь должна была выбирать, и выбор этот был куда трудней для неё, чем выбор между любимым мужчиной и нелюбимыми, надменными родителями, стыдившимися её и так никогда и не простившими ей её мечту.

– Ну так что, – сказала Эстер, убирая тыльной стороной ладони прядь, выбившуюся из-под косынки. – Там где-нибудь… новую мне построишь.

На закате того же дня пёстрая повозка, в которой колесил по миру Анатомический театр доктора Мо, снялась со стоянки в берёзовой рощице и покатила дальше на юг. Сделала она это, однако, в сильно облегчённом составе. И если к потере плотника доктор Мо отнёсся с изрядной долей безразличия, то потеря прекрасной своей ассистентки повергла старика в настоящее отчаяние. Паулюс, впрочем, унял его горе, подсунув старику бутылочку сливовой наливки. И пока старик пригубливал её, обняв за плечи заметно повеселевшего голема Труди, Паулюс прощался со своей сестрой, которую видел, быть может, в последний раз и к которой воспылал особою нежностью не только из-за этого опасения, но и оттого, что она, подобно ему, тоже пускалась теперь в бега, а стало быть, теряла последний повод глядеть на него свысока.

– Бедняжка Эвелина! – только и сказал Паулюс, а Эстер вздохнула и покачала головой. Оба они, без сомнения, сочувствовали сестре, которой суждено было теперь служить единственной и вечной мишенью подначек, нравоучений и критики их железной матери. Впрочем, оба они подозревали, что Эвелина быстро найдёт способ избавиться от этого затруднения, выскочив замуж, поэтому в глубине души были за неё спокойны.

– Прощай, бедная моя сестричка, прощай, прощай! – трагично воскликнул Паулюс, которого отчего-то совсем не возмутило, что сестра его бежит с каким-то столичным оборванцем и его подозрительной подружкой. Про подружку он, однако, счёл нужным её всё же предупредить и шепнул при последнем объятии: – Держи ухо востро с этой вертихвосткой. А то босыми вас оставит!

Вручив сестре сие наставление вместе с братским поцелуем в лоб, Паулюс ле-Паулюс запрыгнул на козлы повозки, лихо гикнул и пустил лошадку рысью, а доктор Мо, высунувшись из-под полога, замахал своим бывшим коллегам, и вместе с ним махал голем Труди, чьи вращательные движения рукой в равной мере могли крутить лебёдку, ручку шарманки, ворот колодца или посылать прощальный привет.

Джонатан глядел вслед укатывающей повозке, а по бокам от него молча стояли две женщины, честные, преданные, выносливые, но утомительно надменные, огорчительно упрямые и вдобавок весьма недолюбливающие друг друга.

С этой ношей, ещё больше отяготившей шею нашего многострадального друга, мы до поры до времени его и оставим.

Читатель, быть может, не забыл о ещё одном герое нашего рассказа, оставленном нами в положении хотя и менее незавидном, чем то, в котором мы только что оставили Джонатана, однако никак не менее сложном. Речь, разумеется, о Клайве Ортеге, простом служаке из Френте родом, в жилах которого текла кровь гальтамцев, что делало нрав его ещё менее мягким и покладистым, чем можно было надеяться. И даже весть о том, что, оказывается, никакой он не Клайв и не Ортега, а вовсе даже Вильем Реннод, и что ни капли жаркой крови Гальтама

не течёт в его жилах на самом деле – ничто это нимало не остудило горячую голову нашего героя.

В первую минуту, надо сказать, он совершенно ошалел. Тысячи «как», «почему» и «какого, в конце концов, чёрта» выводили в мозгу Клайва нестройный хоровод, подобно подвыпившим офицерам в увольнении. Пребывая в этом смятенном состоянии, Клайв и брякнул, что, дескать, знает, где скрывается нынче принцесса Женевьев – главная его соперница, судя по всему, за трон Шарми.

Вообще, казалось бы, где Клайв Ортега, а где трон Шарми? Мысль эта вдруг фейерверком озарила помутившееся сознание Клайва, и вот тут-то он понял, что, кажется, сболтнул лишнего. Однако было уже поздно: «три брата» из Малого Совета вперили в него взгляды, держа его ими цепко, будто клещами. Сказав «а», следовало теперь сказать и «б», но Клайв вместо этого сказал «э-э», а затем, потупившись, признался в ответ на молчаливый вопрос Стюарта Монлегюра, что, есть такое дело, помог своему другу и его подопечной выбраться из города.

– Только я знать не знал, что она принцесса, – честно добавил Клайв, и Стюарт Монлегюр, кивнув, сказал, что при нынешних обстоятельствах, бесспорно, в новом статусе капрала Ортеги, то есть его высочества, и речи быть не может ни о каком наказании. Клайв приободрился и добавил, что от столичных ворот беглецы направились прямиком в Шарантон, откуда, если верить словам Джонатана, собирались двинуться к границе с Гальтамом.

– Я подумал, они бежать за границу хотят. Не расспрашивал подробнее, потому что не моё это было дело. Вы поймите, ваша милость, он ведь мой друг…

– И ваша верность давней дружбе выдаёт в вас истинно королевское благородство, – с натянутой улыбкой ответствовал Монлегюр, а глаза его уже отдали приказ неотлучным соратникам, и Дердай потянулся к шелковому шнуру звонка, чтобы кликнуть секретаря и отдать приказ немедленно снарядить поисковый отряд до Шарантона.

– Вы устали, мой друг, – снисходительно заметил Монлегюр, отвлекая встревоженного Клайва от действий Дердая. – Понимаю, новости ошеломили вас – да и кого бы не ошеломили? Отдохните немного, обдумайте всё, что услышали. До той поры, пока будет решено предать всё дело огласке, вы будете жить по-прежнему. Обещаю вам, это ненадолго. Уже подписан приказ о вашем переводе в охрану дворца Зюро в чине лейтенанта. Это позволит вам квартировать при дворце и занимать вполне пристойные апартаменты, не вызывая слишком больших подозрений. Идите домой, собирайте вещи. Мы будем ждать вас завтра в тот же час, чтобы обсудить дальнейшие наши действия. Надеюсь, – добавил он, кинув взгляд на Дердая, шушукающегося с секретарём, – на завтра у нас уже будут какиенибудь утешительные новости.

С этим Клайв и покинул дворец Зюро.

Из дворца он направился, как ему и было велено, прямиком к себе домой, то есть в казарму. Там уже знали о его повышении, капитан ле-Родд поздравил его и потряс ему руку, и никого не удивило, что Клайв в самом деле стал паковать саквояж со своими небогатыми солдатскими пожитками. Далее Клайв взнуздал свою бойкую кобылицу с нетривиальным именем Выдра и, цокая и давая ей шенкелей, поскакал – однако не ко дворцу Зюро, а в сторону Северных ворот, через которые его беспрепятственно пропустили.

Так вот Клайв Ортега бежал из Саллании следом за своим непутёвым другом Джонатаном и своей соперницей и главной врагиней Женевьев Голлан.

Мысли его к тому времени, когда копыта Выдры перестали цокать по булыжникам мостовой и глухо зашлёпали в дорожной грязи, несколько улеглись и прояснились. Он не вполне понимал сам причину своего стремительного побега – ведь ему ровным счётом ничего не угрожало, напротив, его повысили, его обещал держать в курсе всех дел, на него возлагали великие надежды… Только всё это так отчётливо напоминало сыр в мышеловке и так явственно пахло каким-то страшным обманом, что Клайв доверился чутью и сделал то единственное, про что вопил ему во всю глотку инстинкт – малодушно драпанул. И что-то подсказывало ему, что если бы он послушался своих новых добрых друзей из Малого Совета и принял предложенные апартаменты в Зюро, то наутро обнаружил бы, что дверь в эти апартаменты отпирается только с одной стороны, причём это вовсе не та сторона, с которой оказался бы Клайв. Клайв не был искушен в дворцовых интригах, он плохо учил историю в академии, он даже был не шибко умён, между нами говоря; и всё же он знал, что когда некто, обладающий огромной властью, внезапно складывает тебе к ногам столь же великую власть, то ему наверняка что-то от тебя нужно взамен. Клайв не то чтобы не готов был обсуждать это, не то чтобы ему не было любопытно, не то чтобы кровь не бежала в его венах быстрее при одной мысли обо всём случившемся… Но просто он желал разобраться во всём этом, будучи в равных условиях со своими благодетелями. А иначе всё это было ну очень уж подозрительно.