Чтение онлайн

Сопротивление Пучкова все ослабевало, он готов был пойти, кажется, на все, лишь бы вернуть ту ласковую влюбленность жены, с какой она относилась к нему после свадьбы. Но Зина продолжала вести себя как женщина, которая приняла за возлюбленного первого подвернувшегося служаку и теперь раскаивается и несет супружеские обязанности как ярмо.

Когда Зина заявила, что хочет поехать в Крым одна, Пучков принялся ее отговаривать. Он понимал, что такой женщине, как Зина, да еще в период острой размолвки с мужем, ничего не стоит уйти к другому.

Но Зина настаивала на отъезде, говоря, что ей надо развеяться, если он хочет, чтобы она начала жить сначала, и Пучков сдался и достал ей путевку.

«Если

она не притворялась после свадьбы, — думал он сейчас, приближаясь к линии предварительного старта, — значит, вернется. А если притворялась… Хорошо еще, что и Беленький тоже едет в Мисхор: все-таки дружеский глаз… Беленький боготворит свою жену, он чист и предупредит Зину, если она…»

Старт был уже рядом. Пучков видел, как механики махали водителям бензозаправщиков, как сверкали на солнце ревущие пропеллеры, как захлопывались прозрачные колпаки кабин, как стартер с флажком в руке подавал команды для выруливания на взлет…

Казалось, никто здесь не стоял на месте: ни автомашины, ни самолеты, ни люди. Все тут двигалось, мелькало, стремилось. И никто не обращал внимания, что песок хрустел на зубах, что вихри пыли застилали взгляд.

В гуле и грохоте моторов, под палящими лучами солнца, в пыли полевого аэродрома авиаторы делали свое дело.

Пучков окинул глазами гудевший аэродром, и чувство нравственного удовлетворения и даже щемящей радости обуяло его.

«Легко сказать, доверили целую эскадрилью. А по количеству самолетов и людей она больше строевого полка… — с гордостью подумал он и сказал себе: — Тверже, Сергей Пучков, что это ты празднуешь труса? Стыдись!..»

Дело, которое он делал каждый день, захватило его душу, придало ему уверенности в себе.

— Почему машина сошла с рулевой? — крикнул он механику, везущему к самолету воздушный баллон. — Опять прорыв газов в блоке?

— Так точно! Еще на рулевой дорожке температура воды подскочила…

— Зарядишь воздухом — дуй на стоянку. У моей каптерки лежит блок. Готовь его к постановке. А я самолет на буксире привезу…

— Слушаюсь, товарищ техник!

Когда Пучков ушел со стоянки, Игорь Корнев зачехлил свою машину и отправился к соседнему самолету. Тень от широких крыльев падала наземь, маскируя темные пятна — следы выплеснутого масла. Капоты с моторов, ведра с водой, два баллона с воздухом, инструмент, вдавленный в землю, — все это беспорядочно валялось вокруг. Под хвостовым оперением, поставленным на козелке-подъемнике, лежал человек в комбинезоне. Игорю хорошо были видны его туловище и вытянутые на траве босые ноги. Тапочки лежали рядом.

— Ершов! Корнев пришел, — услышал Игорь голос из моторной гондолы.

Человек в комбинезоне, пятясь, выполз из-под хвоста, надел тапочки, подошел.

— Товарищ старший сержант, на самолете устанавливаются моторы. Механик сержант Ершов.

Из-под приплюснутой пилотки механика спадала на лоб запыленная прядь волос, на щеке чернели масляные пятна.

— Наведите порядок у самолета. Разложились, как на ярмарке, — сделал замечание Корнев.

Ершов глянул на свой разодранный комбинезон, из которого выступала острая коленка, и сказал:

— Если меняешь хвостовую стойку, шасси, забываешь не только о порядке, а и как мать родную зовут забудешь! Целый час как на зубьях бороны лежал. Смотри…

Он расстегнул комбинезон и показал ссадины на животе.

— Работал не только на наших, но и на американских и английских самолетах — и везде одно и то же! Конструкторы наверняка сговорились, чтобы портить кровь нашему брату. Может, механику надо иметь тело без костей, как у змеи? Только тогда долезешь до агрегатов сквозь разные подкосы и

силовые ребра. Чуть кишки не выпустил! — И Ершов снова ощупал живот.

С точки зрения начальника, не знающего, как трудно обслуживать самолет, такое поведение подчиненного было бы по меньшей мере бестактным. Но старшему сержанту Корневу самому не раз приходилось протискиваться в самые труднодоступные места, поэтому он даже не одернул Ершова. Этого неказистого на вид парня с небольшим смуглым лицом и хитрющими глазами Корнев знал как себя. Стоило оторвать его от дела и упрекнуть в чем-либо, как Ершов, по выражению механиков, «заводился с полуоборота». Так его тайком от офицеров, категорически запрещавших прозвища, и называли — «заводной». Не раз Ершова наказывали к за пререкания. Он был несдержан на слово. Но еще более он был несдержан, прямо-таки неистов в своей работе. Как заводной, он крутился у самолета и всегда подготовлял его раньше, чем другие. Никакой комиссии не удалось обнаружить на его машине дефектов. И вот уже два года его самолет считался образцовым.

— Ну чего завелся? — урезонивал его Корнев. — Конструкторы нам зла не желали. Они просто втиснули это сложнейшее оборудование в самую удобообтекаемую форму. Потому в ней и не осталось места для нашей работы. И форму эту не увеличишь — самолет потеряет скорость. Как видишь, не конструкторы, а сама природа воздухоплавания подставляет нам, технарям, шипы.

— А не слишком ли велики эти шипы? — возразил Ершов и стал быстро подбирать разбросанный инструмент.

Незнакомый с авиацией человек удивился бы количеству этого инструмента. Иную сложную наземную машину можно разобрать парой разных гаечных ключей и отверток. А здесь, под самолетом, лежали три развернутые инструментальные сумки, каждая с детское одеяло. Торцовые ключи с тремя шарнирами, зигзагообразные щупы, отвертки длиной до двух метров и другие металлические ухищрения самых неожиданных конфигураций лежали в брезентовых сумках. Все это, по мысли конструкторов, должно было помочь проникновению к сложной «начинке» самолета, спрятанной за сверкающей дюралевой обшивкой. Уже одно обилие инструмента говорило о сложности работы авиационного механика.

Подобрав инструмент, Ершов подлез под хвостовое оперение и из-под низу нырнул в узкий открытый люк. Но Корнев опять окликнул его:

— Сержант Ершов, наведите полный порядок, как того требует НИАС! [1]

— Хвостовую стойку надо менять да радиаторы ставить новые, а не об идеальном порядке думать, — огрызнулся Ершов, выйдя из-под самолета и унося капоты под левое крыло.

— И то и другое надо делать.

— Давайте сначала людей, а потом и требуйте. А я на месте не сижу. Вторые сутки на форсаже! Срок установки дали минимальный, людей нет — тут не до порядка. — Ершов приподнял с земли ведро и далеко выплеснул воду.

— Товарищ Ершов, вы устав знаете?

— Знаю, друг мой, очень хорошо знаю. Сколько положено солдату отдыхать? А я сколько сплю? — Он нагнулся и быстро стал собирать гаечные ключи, дюриты, отвертки.

— К трем часам монтаж окончите?

— В два машина будет готова.

— Хорошо, работайте.

— Да я и так нажимаю, — проворчал Ершов и покатил воздушный баллон в сторону.

«Да, — подумал Игорь, — этот работает как артист. Мне тут делать нечего». И он пошел к другому самолету. Навстречу ему выбежал рослый широкоплечий сержант. Он был в гимнастерке, подпоясанной кожаным, переделанным из офицерского ремнем, в парусиновых сапогах и новой пилотке.