Чтение онлайн

— Я боялся испортить все впечатление от нашей встречи. Правда, Зина, она получилась теплой? А кроме того — ты права: дела!

— Ах, Сергей, если ты так внимателен к каждой женщине, — горе твоей супруге…

Зина не льстила и не лгала. Ей действительно стало казаться, что если б она вышла за него замуж, те умерла бы от ревности.

Он пробыл всего десять минут и поспешил к машине, которая ждала его возле столовой.

Прошло три дня. Утром Зина встала так рано, как не поднималась уже несколько лет, и торопливо начала прихорашиваться. И как только на дальней стороне аэродрома завыли турбины реактивных самолетов, опрометью бросилась в поле. Найдя возвышенный пригорок у самой границы кукурузного поля, она в бинокль стала наблюдать за суетой

еле различимых людей у нового палаточного городка. Люди бегали возле самолетов, однако взлетать никто и не думал. Но вот на бетонную полосу выкатился небольшой, с крыльями-ножами истребитель. Он долго бежал по дорожке, так долго, что сердце у Зины екнуло (взлетит ли?), и тут колеса оторвались от земли. Круто, почти свечой (так никогда не взлетали «старушенции») самолет устремился в светло-голубое утреннее небо. Несколько мгновений, и он исчез. Тщетно Зина искала его в бинокль: на голубом фоне остался только дымный след, похожий на перистые облака, окаймлявшие снизу небесный свод. Вскоре стало видно, что этот величественный, безграничный свод очерчен широким белым кольцом. Казалось, что в небе повесили дымный обруч. А самолета не было еще видно. И вот, откуда ни возьмись, он появился. Со свистом, как ракета, пронесся он над аэродромом — и вдруг опять устремился ввысь, снизился… Он исчезал и вновь появлялся из глуби неба, шум и свист то нарастал до рева, то исчезал вовсе, и тогда было слышно, как за ее спиной шелестит ветер тяжелыми листьями кукурузы. Всякий раз, когда самолет носом вниз приближался к бетонной полосе, сердце Зины сжималось и будто кто невидимый давил грудь. Но каждый раз летчик с ловкостью виртуоза выходил из пикирования, и тогда дышалось легко и свободно, и хотелось стать птицей, устремиться за ним. Но вот бурный, беспрерывный каскад взлетов прекратился, и Зина — о боже! — увидела в небе свое имя, написанное гигантскими дымными буквами.

— Зина, — прочитала она и повторила: — О боже!

Буквы расплывались, растаскивались ветром по бокам небесного свода и ввысь. Зина изумленно смотрела на них, и ей казалось, что и она сама уносится в глубину вселенной, к звездам. Это длилось минут пять. А Зине казалось, что целую вечность прожила она в восторге от своего счастья…

С тех пор, как она себя помнила, она жила возле этого аэродрома. Тысячи курсантов и летчиков влюблялись в местных девушек и женщин, но разве имя хоть одной из них возносилось над землей, как ее имя?

Радости ее не было предела. Она вспорхнула, как птица, и, не чувствуя под собой земли, понеслась к офицерским домикам, где махали платками, беретами, фуражками удивленные люди.

И вдруг подумала: «Что я делаю? Теперь все догадаются, все!» Память подсказала ей, что в лагере нет ни одной молодой женщины по имени Зина, и она остановилась.

— Глупый, что он наделал! Это видел весь аэродром, весь лагерь. Этого никогда не бывало, и все будут говорить, показывать на меня пальцем…

Имя, написанное в небе Строговым и подчеркнутое дымным следом, как бы отрезало ее от мужа. А она еще совсем не решилась оставить его, и ей стало страшно…

«Одно дело, — подумала она, — сделать рыцарский жест, другое дело — быть таким мужем, как Пучков…»

Тщеславие ее было пресыщено. Она вернулась с небес на землю и ужаснулась, как же теперь будет смотреть мужу в глаза? Он ведь не успеет доехать до аэродрома, как ему все расскажут…

Зина упала в траву и заплакала. Потом, озираясь то на небо, то на дальний палаточный городок, то на офицерские домики, как будто отовсюду на нее были устремлены осуждающие взгляды, она шмыгнула в кукурузный массив и по его краю, разбитая и обессиленная, поплелась домой.

Нырнув, как испуганный зверек, в свою «спичечную коробку», Зина увидела на столе открытку от мужа с полевого аэродрома. И тут же она написала ответ, полный клятвенных уверений в любви: таких писем она никогда не писала ему.

Эскадрилья

летела над горами, разбившись на тройки. Сидя позади капитана Гурьянова, пилотировавшего головной бомбардировщик, Пучков то и дело посматривал по сторонам. Почти рядом, крыло к крылу, шли машины Громова и Еремина, а сзади виднелось еще несколько троек.

Пучков никогда не оставался равнодушным, видя эскадрилью в полете. Правда, чувства, которые им овладевали при этом, были не похожи на те, что переживал он, впервые наблюдая воздушный парад над Москвой. Тогда он гордился летчиками-виртуозами, конструкторами — всей страной, которая испокон веков была ситцевой державой и сумела создать такую авиацию. Сейчас он гордился простыми ребятами в комбинезонах — своими механиками. Ведь только благодаря им эти старые, уже повсюду списанные машины были способны на дальний перелет.

Пучков знал, что в прежние годы для дальних полетов строем в эскадрилью перегонялись машины и из других подразделений училища, потому что большая часть своих учебных машин под конец летного сезона нуждалась в серьезном ремонте.

«А я обошелся без помощи соседей и даже «старушенции» поднял в воздух», — подумал Пучков. Почему-то он вспомнил тот день, когда, проводив жену к поезду, возвращался на аэродром печальный и растерянный…

Перед глазами возникла Зина, одетая в легкое розовое платье. И сам он, нарядившийся тогда в белый шелковый китель, представился себе как бы со стороны. Пучков глядел сейчас на себя с уверенностью и упрекал того Пучкова за его сомнения в собственных силах, за недоверие к жене… Ему теперь приятно сознавать, что гора новых забот не задавила его, а, наоборот, пробудила в нем находчивость, распорядительность и ту неожиданную властность, которую он и не подозревал в себе.

«Теперь-то я не испугаюсь, если даже оставят за инженера полка», — подумал Пучков. Эта мысль показалась ему нескромной. Силой воли он заставил себя думать и о том, в чем у него еще слабое место. Не только у него, но и у механиков, у Еремина и Громова, которые недавно приняли по машине. Особенно его беспокоил Миша Пахомов.

«Хоть и прослужил он в авиации много лет, а придется все-таки отчислить… Сколько же можно с ним возиться. Вот уж поистине игра не стоит свеч…»

Два дня назад Пучкову позвонили из штаба на полевой аэродром, обрадовали, что ему присвоено звание старшего техника-лейтенанта.

Там же, в районном городишке, Пучков купил новые погоны — соблазнила мысль по возвращении предстать перед, женой в новом звании. Она ведь терзала его за то, что он «уже лысый», а еще «лейтенант». Ему казалось, что Зина теперь и вовсе изменится к лучшему — ведь ей так хотелось, чтобы его повысили. Он хотел сфотографироваться и послать карточку жене, но счел это глупостью и хвастовством. И в трех письмах, посланных домой за три недели, о своей радости он не обмолвился. Да и что ей нужно, в конце концов, звание или человек?

Пучков победно улыбнулся, когда увидел родной аэродром.

Но на стоянке его как обухом огрели, рассказав о том, что командир нового полка реактивных истребителей майор Строгов есть не кто иной, как бывший любовник Зины, что за время отсутствия Пучкова он трижды приходил к ней в дом и подолгу не выходил, что тому, видно, было за что рисковать, если он написал в небе ее имя, подняв этим шум на весь лагерь!

— На реактивном это слишком рискованно, даже технически невозможно. Может, все это ложь? — сказал Пучков.

И прежде к нему просачивались слухи о прошлом Зины, но он не хотел верить им: зачем вспоминать прошлое, бередить душу? Но теперь он узнал не о прошлом, а о том, что произошло на днях и может произойти завтра.

Пока механики пришвартовывали самолеты к штопорам, ввернутым в землю, Пучков стоял в капонире и курил. А когда механиков эскадрильи старшина Громов повел в столовую, поспешил домой. Войдя в тамбур своего «коттеджа», Пучков перешел на подкрадывающийся, кошачий шаг. Постучал…

Зина открыла и, радостно улыбнувшись, упала ему на грудь.