Чтение онлайн

Что ж до супруги, то она ничего не подозревала, ее лишь озадачивало, что барыши мужа вдруг резко упали. Но ей и в голову не приходило выспрашивать его о причинах. Походы налево продолжались и в период первой ее беременности, и в дни обоюдной скорби, когда их сынишка умер при родах. Не прекратились они и когда Лизетт забеременела вторично, и в дни радости, когда их второй ребенок родился живым и здоровым. Они продолжались до тех пор, пока малыша не принесли из роддома. Именно тогда одна из «особых» клиенток Пьера-Альбера Робера решила, что в жизни Лизетт как-то чересчур много счастья, и незаметно подложила свой чулок в карман мясника.

Однако интриганка явно переоценила участие соперницы в домашнем хозяйстве,

и первым на чулок наткнулся Пьер-Альбер Робер. Он сразу узнал его и, потребовав от владелицы объяснений, понял, что имеет дело с человеком, который не остановится ни перед чем, лишь бы разрушить его жизнь. Страшась встретиться взглядом с женой, ежели та уже знает правду, он отправился в бар «Сен-Жюс», дабы обдумать, что делать дальше. Когда выпивка уже не лезла в глотку, мясник сел за руль и помчался к дому той самой клиентки, надеясь уговорить ее сохранить тайну. Его фургон нашли на следующее утро, на машину наткнулся Жильбер Дюбиссон, разносивший почту. Пожарным понадобилось более сорока минут, чтобы вытащить фургон из канавы. А на то, чтобы заключить, что шея мясника сломана в двух местах, хватило гораздо меньше времени — даже меньше, чем требовалось Пьеру-Альберу Роберу на его любовные утехи.

Смерть супруга избавила Лизетт Робер от мучительной правды, и она предала тело мужа земле с естественной болью безутешной вдовы. Минуло, однако, не слишком много времени, и соболезнующие вновь превратились в ухажеров, а Лизетт Робер вернулась к тому, с чего начала.

…Сваха смотрел на вдову.

— Лизетт, — начал он, — да в тебе просто изобилие чар, о которых ты даже не знаешь, — и от этого они становятся лишь сильнее. То, что ты пользуешься невероятным спросом, меня лично совершенно не удивляет.

— И кто же он?

— Боюсь, конфиденциальность моих клиентов не позволяет мне назвать его имя.

— Но я знаю его? — спросила повитуха, подталкивая «Кабеку» еще ближе.

— Прости, но и эту информацию я разглашать не вправе.

— Ну хоть что он за человек?

— Это вполне платежеспособный холостяк, обожающий природу и свежий воздух, со своим собственным транспортом.

— А мне он понравится?

— Любовь — вещь непредсказуемая, — философски заметил Гийом.

— А что, если я ему не понравлюсь?

— Лизетт, поверь, ты ему оченьнравишься, именно поэтому он и попросил, чтобы я представил его тебе.

Раздумывая над предложением свахи, повитуха лизнула палец, потыкала им в крошки на тарелке и тщательно обсосала.

— Почему бы и нет? — ответила она.

Вскоре Гийом встал, поцеловал Лизетт Робер в обе щеки и благополучно откланялся. По пути домой он приветственно помахал Модест Симон, которая как раз подвязывала свои белые шток-розы голубой тесьмой. Бедняжка так и не произнесла ни слова с момента трагического исчезновения Патриса Бодэна, костлявого вегетарианца-аптекаря.

Гийом был благодарен судьбе за то, что из всех возможных односельчан столкнулся именно с ней, ибо времени на болтовню у него не было совсем. Причиной столь необычной спешки стало внезапное появление головы Стефана Жолли из-за двери «Грез сердца» — за день до того. Сваху встревожил даже не сам вид булочника, ибо тот регулярно заскакивал поболтать, причем нередко с остатками поглощенного впопыхах киша, что покоились под склоном его груди, точно камнепад, который, к немалому раздражению свахи, как правило, низвергался на пол и тут же затаптывался парой испачканных мукой башмаков. В замешательство Гийома Ладусета привело нечто совсем иное: предложение Стефана Жолли съездить на рыбалку ближайшим утром.

Поскольку до очередного планового выезда оставалось еще аж два воскресенья, а булочник за всю жизнь ни разу

не брал выходной в среду, Гийом сразу же почуял неладное. Подозревая, что друг втайне готовит нечто непревзойденное, сваха — стоило булочнику уйти — закрыл «Грезы сердца» и поспешил домой, хотя на часах было только три. Он распахнул дверцы буфета, перевернул вверх дном холодильник, перелистал поваренные книги и кубарем скатился в погреб, где еще долго цокал по земляному полу в воскресных дедовых сабо, несмотря на их враждебные щипки, пытаясь найти что-нибудь экстраординарное среди полок с консервами. Еще какое-то время он в отчаянии стоял в центре кухни, утопая в оглушительном тиканье каминных часов из гостиной, которое когда-то довело до самоубийства одного из его родственников. Затем вдруг схватил ключи, метнулся к машине и два часа рулил до Бордо. По возвращении сваха тотчас взялся за дело и не ложился спать почти до четырех, а затем храпел столь оглушительно, что перебудил всех птиц в окрестных лесах, спровоцировав утренний хор намного раньше обычного…

Вернувшись от Лизетт Робер, Гийом вынул из холодильника тарелку и термос и аккуратно поставил в корзину для пикника на столе в кухне — предварительно убедившись, что чертовой курицы Виолетты там нет. Прикрыв корзинку белым кухонным полотенцем, он осторожно отнес ее в автомобиль и пристроил на заднее сиденье. Затем он поехал к дому булочника, где выключил зажигание и сразу же опустил противосолнечный козырек, готовясь убивать время. Но, прежде чем сваха успел критически оценить безупречный угол своих усов или утомить себя изучением содержимого бардачка, пассажирская дверца распахнулась и крепкая волосатая рука поставила на заднее сиденье корзину, свитую из прутьев каштана. Через мгновение рука исчезла, но тут же возникла вновь, на сей раз с красным кухонным полотенцем, которое бросила поверх корзины. В следующую секунду автомобиль накренился на правый бок: ухватившись за крышу и маневрируя задом, булочник втиснул в салон сперва свой внушительный корпус, а следом и голову.

— Привет, Стефан, — с невозмутимым видом поздоровался Гийом Ладусет, еще больше укрепляясь в своих подозрениях из-за того, что друг не заставил себя ждать.

— Привет, Гийом, — ответил булочник.

— Все взял?

— Ага.

Парочка молча выехала из деревни и свернула направо у пастбища с рыжими лимузенскими коровами, дружно подмигивавшими всем и каждому. Привычно сбавив ход при въезде в Безежур, сваха решил прощупать почву.

— На обед что-нибудь прихватил? — поинтересовался он, скользнув взглядом по пассажиру.

— Да так, перекусить малость, — последовал ответ. — А ты?

— Тоже — перекусить, — сказал Гийом и чуть сморщил нос.

Молчание вновь протиснулось между друзьями и провисело там всю дорогу до самого Брантома. Прибыв на место, они выгрузились из машины и направились вдоль берега Дроны, прочь от очаровательного городка, пока не добрались до знака «Рыбалка запрещена!». Здесь они поставили корзины на привычное место и молча насадили наживку. На траву шлепнулись магазинные кожаные сандалии, следом за ними — пара смехотворно маленьких ботинок, испачканных мукой. После того как каждый привязал леску к лодыжке, оба закатали до колен брючины и погрузили ступни в реку.

— Хорошо! — воскликнул Гийом Ладусет, моментально отвлекшись от тревожных мыслей, отступивших перед чудесной прохладой, что просочилась меж волосатыми пальцами.

Но Стефан Жолли, который как раз вытирал о плечо вспотевший лоб, ничего не ответил.

Наблюдая за гонкой бирюзовых стрекоз по глади изменчивой воды, сваха решил не заводить разговор об обеде как можно дольше — в надежде усыпить бдительность булочника. Но уже через три минуты — подобно жертве под пыткой, которая не в состоянии вынести дальнейших страданий, — неожиданно взвизгнул: