Сундук с серебром
Шрифт:
Марьянца долгим взглядом окинула мужа. Она почувствовала — Тоне высказал то, что с давних пор носил в своем сердце. А что она могла ему ответить? Это тяготило и ее тоже, но словами горю не поможешь. Что кому на роду написано, то и сбудется.
Летом, когда над землей дрожало знойное марево, когда стрекозы летали с куста на куст и только от леса и воды веяло прохладой, Марьянца жала траву невдалеке от ручья. Сама того не заметив, она наступила на гадюку, и та ужалила ее в голую ногу.
Марьянца вскрикнула и отскочила
Сорвав лист подорожника, Марьянца вытерла кровь и далеко отбросила листик. Потом срезала однолетний ореховый побег, нанизала на него обе половинки пестро разрисованной гадюки и повесила на куст, чтобы отпугивать змей. Мертвую гадюку тотчас облепила мошкара.
Анка, бывшая с матерью, во все глаза глядела на обрубки змеи, висевшие в ярком солнечном свете над ее головой.
— А почему надо обязательно однолетнюю ореховую ветку? — спросила она.
— Иначе гадюка снова оживет.
— Даже если перерезана?
Мать не знала, что ответить. Она продолжала жать, стараясь держать укушенное место на солнце. Нога болела все сильнее, и Марьянце показалось, что голень отекает. Там, где была только маленькая ранка, появилась краснота и припухлость, грозившая разлиться по всей ноге, от щиколотки до колена.
Через некоторое время Марьянца отложила серп и села у тропинки.
— Что с вами, мама? — спросила Анка.
— Нога болит, — ответила та. — Домой надо идти. Собери в корзину то, что я нажала, и иди за мной.
Марьянца двигалась с трудом. Нога совсем онемела. По дороге она выломала палку и шла, опираясь на нее. Подойдя к дому, Марьянца почувствовала, что теряет сознание, и, едва добравшись до лавки, упала на нее.
Собрав последние силы, Марьянца приложила к ранке земли, чтобы унять жар. Боль расходилась по всей ноге; начался озноб, как в лихорадке. Марьянца легла в постель.
Мицка позвала отца, который косил на лугу, повыше дома. Он пришел и, удивленный, остановился у кровати.
— Гадюка меня ужалила, — сказала Марьянца.
— Покажи!
Ему стало не по себе, даже дрожь пробежала по телу. Склонившись, он пощупал ногу жены около раны.
— Ай! — вскрикнула она. — Если не полегчает, то всю ночь спасу не будет.
— Если не полегчает, придется заговорить, — веско заключил Ерам.
Но легче не стало. Мышцы сводило судорогами, боль стала невыносимой. Марьянца стискивала зубы и стонала; время от времени она теряла сознание.
— Надо идти, — решил Тоне. — Пойду! — И наказал Анке: — Смотри за матерью. По дороге я кликну Мицку.
Он зашел за хлев и поглядел на луг. Под дубами Мицка ворошила сено.
— Мицка! — крикнул он, набрав полную грудь воздуха. — Ступай домой!
Девочка побежала вниз по склону. Тоне стремительно зашагал по саду, подобрал по пути зрелую грушу и сунул ее в карман; перескочив через ограду, он угодил в канаву с водой, так что всю дорогу в башмаках у него хлюпало. По
лесу он шел напрямик, продираясь сквозь чащу и перебираясь через кучи валежника, пока наконец не выбрался на тропу.Старый Робар, за которым он шел, ворошил на своем покосе сено, попыхивая коротенькой трубкой.
— Идем скорей со мной! — не помня себя, крикнул Тоне, у которого не выходил из памяти растерянный взгляд жены, провожавший его до дверей.
— Что случилось?
Узнав, что жена Ерама в опасности, старик выбил трубку, сунул ее в карман и положил грабли на плечо.
— Погоди, я сейчас.
Старик пошел к дому. Четверть часа ожидания показались Ераму вечностью. Когда сосед вернулся, они двинулись в гору. Погрузившись в тревожные мысли, Тоне едва отвечал разговорчивому старику Робару.
Они пришли. Широко раскрытые испуганные глаза Марьянцы искали чего-то под потолком. Лицо ее поминутно искажалось судорогой боли. Нога лежала на подушке, голая, распухшая, горячая, дрожащая мелкой дрожью.
— Больно? — спросил Робар.
Марьянца только кивнула.
— Скоро полегчает, — важно сказал старик и снял шляпу.
Он полез в карман и вытащил оттуда маленькую книжечку в пергаментном переплете, огарок тоненькой восковой свечки и кусок свинца величиной с боб.
— Марьянца, гадюка тебя укусила или просто воспалилась нога? — спросил он.
— Гадюка это была, — медленно проговорила Марьянца. — Я ее убила.
Робар зажег свечу и снова повернулся к больной, которая казалась уже более спокойной.
— Марьянца, веришь ли ты в заговор? — спросил он. — Если не веришь, он тебе не поможет.
— Верю, — ответила она истово.
Старый Робар опустился у кровати на колени и положил свинец на рану. В левой руке он держал свечу, в правой — раскрытую книжечку.
— Приготовь кусок хлеба, — оглянулся он на Тоне. — В очаге есть огонь?
— Есть, — ответил Тоне. — А вот хлеб.
Робар сделал над ногой Марьянцы крестное знамение и стал читать по книжечке молитву. Он старался придать своему голосу как можно больше мрачной торжественности, от которой у всех, кто был в доме, холодок побежал по спине.
— О ты, святой Магер! О ты, святой Мариц! О ты, святой Штефан! Яд, откуда ты пришел, туда же и уйди! Прочь, яд, от Марьянцы назад!
Потом он сказал Марьянце:
— Прочти пять раз «Отче наш», пять раз «Богородице, дево, радуйся» и «Верую», а я тоже буду про себя молиться.
Торжественные минуты тихой молитвы тянулись долго. Потом старик взял кусок хлеба и стал говорить над ним.
— Бог отец, Бог сын и Бог дух святой. Яд, заклинаю тебя, — тут он устремил пронзительный взгляд на ногу Марьянцы, дергавшуюся от боли, — иди на этот хлеб, а с этого хлеба иди в гадюку, во имя Бога отца, Бога сына и Бога духа святого и во имя святого Шемпаса.
Он трижды перекрестил хлеб, потом три раза плюнул на него и отдал Тоне.
— Брось его в огонь!
Тоне послушался. Хлеб съежился в огне и почернел. Старый Робар читал дальше, голос его звучал несколько иначе, не так грозно.