Структура момента
Шрифт:
– Не время сейчас, Октай, - это опять сказал Феликс; Рамиз и Алик молчали, уткнувшись взглядами в ведро с раками.
– А кто определил это время? Правду или говорят сразу, или никогда не говорят. Мне это меньше всех нужно. Но кто-то же должен высказать ему то, что мы о нем думаем? Или уже нет у вас никаких обид и никого из вас он не предал?
– Тут он выдержал паузу, подчеркивая справедливость высказанных упреков, и продолжил; теперь его речь была обращена только ко мне.
Прервать его не было никакой возможности - нечем заплатить по этому длинному счету. Наверное, еще более обидному из-за того, что за минувшие годы я не сделал ни одной попытки как-то смягчить, загладить вину...
Почему,
– не стоили того, чтобы я хотя бы раз в год вспоминал о них?!
А как я с собственной матерью поступил? Буквально в могилу не успели опустить, а я уже смылся назад, в свою Москву, ни с кем ме попрощавшись. Всех званий и наград никто еще не получил; что это я так выслуживаюсь?! И почему от друзей прячусь? Можно подумать, они одолевали меня какими-то просьбами, даже адреса моего в Москве не знают.
А что, собственно, от меня требовалось? Неужели за три года нельзя было хотя бы простенькое надгробие матери поставить? И это при моих заработках! На машину же у меня деньги нашлись!
А как я бедного Рамиза обманул?! Не надо было обещать, если нет возможности, хотя при чем тут возможности, элементарная жадность всему причина, глупая жадность. И случай с Рамизом - лучшее тому доказательство. Максимум через год я получил бы назад эту тысячу рублей, которую попросил у меня Рамиз, но я пожадничал, испугался, не дал человеку поправить свои дела. Будь у кого-нибудь из них деньги, разве ко мне обратились бы? Что поделать, если только я получаю пятьсот рублей в месяц, сам же рассказывал...
Несомненно, список обвинений был бы продолжен и дальше, но дверь за его спиной вдруг распахнулась, ударив, и, видимо, больно, по отставленной назад ноге, и в комнату с профессиональной внезапностью ворвалась его жена Нелли. Родом из Риги, она меньше всего была похожа на латышку - темные, мелко вьющиеся жесткие волосы придавали ее смуглому пышногубому лицу негроидный вид.
Окинув подозрительным взглядом сидящих в комнате мужчин, подруга жизни Октая ринулась к шкафу - другого места, где могли спрятаться женщины, не было.
– Да нет здесь никого, - сказал Феликс, раньше других понявший цель ее налета.
– Марш домой!
– скомандовала Нелли Октаю, не удостоив ответом реплику Феликса. Она сунула в руки мужу чемодан и костюм и подтолкнула к двери.
– Ты потише, потише.
– Октай попытался оказать робкое сопротивление, но оно мгновенно было сломлено следующим толчком, выпихнувшим его из комнаты.
– А Эльхану передайте, - Нелли погрозила всем пальцем, - если не перестанет заманивать его сюда, прикрою эту чертову базу.
– Да Эльхана вообще здесь нет. Он в Баку...
Нелли еще раз грозно потрясла пальцем и, прежде чем хлопнуть дверью, сухо поздоровалась со мной...
Как потом выяснилось, в утро моего приезда Октай с ней поругался и, прихватив свои на всякий случай всегда собранные вещи, в третий раз за последний месяц покинул дом, в котором жил вместе с отцом, директором единственного в городе техникума.
Причиной очередного скандала была тумбочка для постельнвго белья, которую Нелли приобрела на неизвестно откуда добытые деньги. А поскольку на вопрос Октая об источнике ее доходов она и не подумала дать какие-либо объяснения, а, наоборот, оскорбительно усмехнувшись, тут же перешла в атаку: до каких пор будет продолжаться эта унизительная жизнь на иждивении отца, сующего нос во все их дела, когда наконец Октай перестанет перебегать с одной работы на другую и начнет зарабатывать достаточно, чтобы они могли отделиться и зажить своим домом, и т.д. и т.п.
– то Октай, чтобы не отвечать на эти не имеющие ответа вопросы, выскочил
До Октая конечно же доходили разговоры о поведении его жены, он и сам при желании легко мог уличить ее в неверности, но, к всеобщему удивлению и недовольству, ни разу не попытался этого сделать. Как-то, еще до рождения ребенка, он решил было с ней развестись, но не довел дело до конца. Десять лет, прошедших с тех пор, настолько укрепили семейные позиции Нелли, что все их конфликты кончались тем, что Октай на время покидал отчий дом... В эти дни он становился особенно требовательным к друзьям и знакомым в вопросах чести, долга и нравственности...
Раки были съедены молча. Перед самым уходом ребят я заставил себя сказать несколько слов в свою защиту: конечно же я виноват, но дело не в жадности, просто так сложились обстоятельства, что я не смог тогда сразу выполнить просьбу Рамиза, хоть и обещал. А потом замотался с делами, сейчас точно не помню, но, кажется, вскоре уехал за границу и поэтому забыл об обещании. Начисто вылетело из головы. Конечно же это не оправдание, стыдно говорить такое, но главное, чтобы Рамиз поверил - дело не в жадности, будь у меня в тот момент свободные деньги, я немедленно выслал бы любую сумму. И потом бы выслал, если бы не заморочила эта чертова работа.
Больше всех успокаивал меня Рамиз, деньги действительно были очень нужны тогда, и, что теперь скрывать, они очень удивились и начали плохо обо мне думать из-за того, что так долго не давал о себе знать. Но теперь, когда я приехал и все объяснилось, какие теперь могут быть обиды! Главное - я здесь, с ними, а все остальное чепуха...
– Да и дело-то поправимое, - уже на самом пороге обронил Феликс.
– Эта тысяча рублей нужна сейчас так же, как и тогда...
Пришлось изобразить радостное удивление. Неужели?! До сих пор?! Ну что же, я готов поправить свою ошибку. На этот раз осечки не будет. А на что, собственно, нужны эти деньги?
Я уже и забыть успел... Ах, да, на курятник... Правильно, правильно, я все вспомнил: Рамиз давно мечтает заняться разведением кур.
– Постановление вышло. Сейчас это поощряется, - объяснил Феликс.
– Но тогда вроде еще постановления не было...
– -Иногда жизнь опережает постановления, - улыбнулся Феликс.
Все еще смущенные выходкой Октая, мы старались не встречаться взглядами по разным причинам, но всем нам было неудобно друг перед другом: Алику, как человеку, уговорившему меня приехать сюда и, значит, больше других ответственному за меня; Рамизу из-за того, что невольно стал главным лицом обвинения. Феликс в принципе был против любой грубости. А мое состояние объяснений не требовало.
Наконец они ушли, но тут же раздался негромкий стук в дверь. Это был Алик.
– Извини. Еще пять минут... Посоветоваться надо.
– Алик перешел на шепот.
– Им я сказать не могу... Не поймут. А ты человек культурный, в Москве живешь...
– Садись, Алик, садись, дорогой.
– Я обрадовался тому, что отсрочилась необходимость остаться наедине с собой, хотя и знал, что наступила пора действовать: к затратам на могилу прибавилась тысяча для Рамиза, и еще предстояло что-то предпринять с этой тетрадью вундеркинда...
– Что у тебя стряслось?
– Вид Алика вполне давал повод для таких вопросов.