Строители
Шрифт:
— …и поздравляют…
Кареев с интересом следил за Кимом.
«С чем он поздравляет поляков? Помоги ему!!!» — написал в своем блокноте Померанцев.
— …и поздравляют… — улыбка на лице Кима стала еще проникновеннее… — с приездом, — наконец нашелся он.
Тут Елена Ивановна начала обносить всех маленькими чашечками кофе.
— Весьма рада!.. Весьма рада! — при этом приговаривала она.
Померанцев посмотрел на меня испепеляющим взглядом и написал в блокноте: «Ты что, В.К., сдурел? Разве так встречают иностранных гостей!!!»
«Вполне дипломатическое
«Ну, знаешь…» Карандаш Померанцева сломался.
— Весьма рада! — воркующе сказала Елена Ивановна, ставя перед Померанцевым чашечку размером с наперсток;
Померанцев расплылся улыбкой:
— Спасибо, Елена Ивановна, очень люблю кофе… Так сказать, тонизирует.
«Вот видите — тонизирует!!!» — написал я Померанцеву.
Можно было только предполагать, что он хотел ответить, но его карандаш был сломан. Правда, взгляд Померанцева был достаточно красноречив.
— Весьма рада! — Елена Ивановна поставила последнюю чашечку перед Быковым.
Быков придвинул к себе чашечку и попробовал из сахарницы (три амура поддерживают гнездышко) достать кусок сахара. Несмотря на все старания, это ему не удалось. Тогда он очень осторожно поднял чашечку и сразу ее опустил.
— Вам еще? — любезно спросила Елена Ивановна.
— Нет, благодарствую, — на старинный славянский лад ответил Быков. Он вынул платок и, как после тяжелой работы, вытер с лица пот.
После того как у Померанцева сломался карандаш, связь между нами прекратилась, но он тут же применил другой способ — многозначительно толкнул меня ногой. Я понял, что это означало требование вступить в разговор.
И вдруг я с ужасом заметил, что начал говорить о польском футболе. Тема, к удивлению, оказалась для наших гостей весьма интересной. Пан инженер, все время довольно кисло поглядывавший на бутылки нарзана, зажегся и живо поддержал разговор. Померанцев толкнул меня ногой, на этот раз полегче, я понял, что он одобряет мое начало.
Очевидно, наши гости пришли к выводу, что на этом вступительная часть приема может быть закончена, потому что пан директор вынул из портфеля тетрадь с твердым желтым переплетом.
— Дзенкую, пани Елена, — любезно наклонил он голову. И, обращаясь к нам, сказал: — Сейчас будет интересно нам послушать генерального подрядчика.
Если, как это следует из описанного выше, дипломатическую часть визита мы с помощью Елены Ивановны подготовили, то деловая часть как-то выскочила у меня из головы. Да и что можно было говорить о поставке и шеф-монтаже алюминиевых панелей, когда мы только начали бетонировать фундаменты?
— Наши планы? — переспросил я.
— Польских товарищей интересует, когда нужно будет поставить панели? — уточнил Кареев.
— А может быть… а может быть, — вдруг хрипло произнес Быков, — панели поставят наши организации и шеф-монтаж не потребуется? — Он неловко пододвинул к себе чашечку. — Это, наверное, будет проще?
Пан директор недоуменно посмотрел на Кареева.
В этот момент Померанцев пребольно ударил меня ногой, снял пенсне и быстро начал его протирать, поглядывая
на меня.— Может быть, мы это сейчас обсудим? — настаивал Быков.
За столом повисло неловкое молчание.
— Ничего не понимаю, — пожал плечами Кареев. — Мы ведь договорились обо всем. Разве вы, — Кареев посмотрел на меня, — не информировали товарища Быкова?
Конечно, я Быкову обо всем рассказал, но что с ним поделаешь!
— Я должен извиниться перед товарищами, очевидно, я недостаточно ясно информировал товарища Быкова.
— Нет, ясно… — начал Быков.
Но я перебил его:
— Недостаточно ясно!.. Что касается наших планов, у нас имеется пока только директивный график. Сроки начала работы польских товарищей еще не определены. Они зависят от способа монтажа.
— Согласен, — пан директор что-то записал в свою тетрадь. — Завтра наш инженер будет у вас.
— Проводите меня, Виктор Константинович, — сказал Кареев, когда встреча закончилась.
На площадке было тихо. Все то, что стучало, лязгало, кряхтело, — ушло. Ушли экскаваторы, бульдозеры, сваебойная установка. Водители на высоких «МАЗах» уже не мчались вкривь и вкось, не разбирая дорог. Жизнь была внизу, в котловане, на глубине десяти метров. Там арматурщики, сварщики и плотники готовили «посуду» для бетона.
— Трудный ребенок этот Быков, — задумчиво сказал Кареев.
— Трудный, — согласился я.
— А может, лучше, если он уйдет отсюда? — Мы остановились у ворот. — Вам, наверное, самому неудобно говорить об этом. А если я попрошу главк? — Кареев вопросительно смотрел на меня.
Сколько раз в жизни мне предлагали так решить судьбу человека в его отсутствие. И хотя зачастую в этом была необходимость, хотя инициатором обычно был не я — просили только моего согласия, — у меня всегда возникало неприятное чувство, будто тут есть что-то от сговора, непорядочности, словно удар в спину.
Вот сейчас он, Быков, как всегда стоит на площадке, в своей кепочке с длинным целлулоидным козырьком. От избытка чувств щелкает подтяжками, слово его — закон для всех. И не знает, что именно в эту минуту решается его судьба. Утвердительный наклон головы, одно слово «согласен» — и он уже не начальник этого СУ и распоряжение, которое он сейчас отдает прорабу, уже ничего не стоит… Может быть, это неправильно (конечно, неправильно!), но мне кажется, лучше все решать при нем. Пусть защищается, пусть хлопнет дверью, если захочет, пусть жалуется… Но сказать ему прямо в глаза, не наносить удар в спину… Да, конечно, на этой стройке с ним будет трудно, лучше, если он уйдет, но не так… Не так!
— Пока не нужно. Хорошо? — говорю я. — Может быть, все уладится.
— Смотрите. Работать вам. — Кареев говорит это сухо, но когда мы прощаемся, он задерживает мою руку. — Я думал, после вашей первой и главной ошибки, что… но, кажется, у нас с вами получится работа, — он пристально смотрит на меня.
Я вынимаю квитанцию часовой мастерской. Боже мой! Прошел уже месяц, а в правилах записано, что по истечении тридцати дней «невостребованные заказы передаются для реализации».