Стриптиз
Шрифт:
— Обычная ссора… Ты меня в воровстве обвинила, дура кудрявая, — Зарина злится, нахмурилась. Но это недопонимание какое-то камерное. За пределы комнаты ничего не выйдет.
— Сама ты дура, — слегка толкает ее в плечо, а Зарина корчит ей гримасу.
— Вы как дети. Честно, — смотрю на них и отругать хочется обеих.
Проверяю углы, пространство за гримерными столиками, за кучей ненужного барахла у рейла с платьями.
Сережки нахожу под сумкой на полу. Астра сама поставила ее на свою пропажу и не заметила.
— Вот. Они?
Счастливая
— Хватит, хватит. Задушишь ведь.
— А ты… — переводит взгляд на Зарину. Сначала он грозный, а потом бровки складывает домиком и вытягивает губки, — прости.
Зарина смотрит на эту сцену, и ни одна эмоция не проносится на ее лице.
— Точно дура, — машет головой и возвращается к своему столику. Астра никак не реагирует на ее выпады.
Но после ссоры нет горького привкуса во рту. Когда воздух становится таким тяжелым, что придавливает тебя к земле. Это просто вечер трех стриптизерш в одном клубе. Немного искры в отношениях и драмы.
— Мама подарила их мне, а через год ее не стало. Умерла. Сосед-алкоголик заколол ее.
Астра поправляет свой макияж. Голос ровный, но грустный. Взмахи кисточек остановились. Мне мерещатся частички пудры, которые так и не коснулись кожи.
— А она… Почему так случилось? — шумно сглатываю.
— Потому что сама пила. Всю мою жизнь она пила. Ну вот, и допилась. Но она меня любила, знаю. Эти сережки ей тоже подарил кто-то. Уж не в курсе теперь, настоящие там камни или нет, но это единственное, что мать не вынесла из дома. Берегла. Показывала мне часто и говорила, что на восемнадцать лет обязательно их подарит. Я не верила. А она сдержала обещание.
Руки кладу на колени, кисточка остается лежать на столе. Да и я понуро опустила голову. Почему-то сейчас не знаю, как посмотреть на Астру. Ее воспоминания живые. Да и не умрут они в памяти. Не могу придумать, что сказать и как поддержать. И нужна ли ей эта поддержка?
— А ты ее любила? — Зарина тоже смотрит на Астру. Глаза блестят. Эти воспоминания мажут и по ее жизни, определенно.
— Нет.
Сердце ноет. С первого слова Астры, стоило ей упомянуть маму в своем рассказе.
— Это странно, маму не любить, — Зарина морщится. Когда она так делает, то выглядит намного старше своего возраста. Навскидку ей лет двадцать восемь-двадцать девять.
— Почему? — удивляюсь. При попытке сделать глоток воздуха, простреливает грудину. И так остро, будто в миг пожар разгорается, а затем гаснет, чтобы в следующую попытку вдоха разгореться с новой силой.
— Ну, это мама, — Зарина говорит уверенно. Даже завидно ее такой упертости и твердолобости. — Она родила, дала жизнь. За это уже стоит ее любить. А после — детали.
??????????????????????????Она встает со своего места, смотрит в небольшое зеркало. Поправляет невидимые складки. Мы с Астрой уставились на нее. У каждой в голове крутятся вопросы и восклицания.
— Кстати, крошки, Игнат
обещал сегодня в конце смены уже аванс выдать.Мы киваем. Даже перспектива денег перестала радовать.
— Ну вы чего носы повесили, а? Вот за эти мины вам точно не видать хороших клиентов. Нинель, встряхнулась! Развели здесь слезное государство, мать его.
Я касаюсь щеки. Понимаю, что она мокрая. И не заметила…
— Есть встряхнуться, наш генерал, — пытаюсь пошутить. Расшевелить себя. Выходит пока скверно.
Астра протирает антисептиком свои сережки и вставляет в уши. Они очень ей идут.
— Красивые. Правда, — подсаживаюсь к ней и слегка приобнимаю. Чуть-чуть тепла еще никому не мешали и не вредили. Все мы здесь так его хотим, что воем в подушку ночами.
Астра улыбается хитро, начинает входить в роль, которая, к слову, тоже ей к лицу.
Зарина наклоняется и пристально разглядывает серьги. Слегка хмурится. И взгляд деловой. Известный ювелир, не меньше.
— Изумруды, можешь не переживать. Они и правда чудесны.
Она бросает на меня громкий взгляд. Глушит своими властными басами. Я понимаю, Зарина соврала. Это не драгоценные камни, а обыкновенные стекляшки. Но Астре знать не обязательно.
— Спасибо.
Она улыбается отражению, приглаживает прическу и то и дело касается сережек.
Отхожу к своему столику. Макияж готов, платье быстро нацепила. На душе неспокойно и тревожно. Неуютно. Разговор наш этот еще старые раны вскрыл. Их зашиваешь раз за разом, проходишься по ноющему шву, а он все равно нет да нет, но дает о себе знать.
Из сумки достаю телефон и выхожу в коридор, оставляя девчонок снова одних. Надеюсь, в этот раз обойдутся без ссор.
— Але, мам? — говорю тихо, не хочу, чтобы меня кто-нибудь слышал.
— Да. — как всегда сурово. Почти официально. Телефон сжимаю крепче, чувствую его жжение кожей.
— Как… как дела?
— Ну как дела… Аленка поела. Плохо она, конечно, питается у тебя. Мясо не ест, овощи не заставишь. Одно шоколадное мороженое на уме, — улыбаюсь. Про эту сладость она мне весь вечер рассказывала. Как принц ее заберет и отвезет в кафе, где закажет целый стол мороженого. Мечта у нее хорошая, по-детски наивная, чистая. Жаль, не исполнится.
— Да, она такая.
— Сказку читали сейчас. Про принца и принцессу. Дважды. Язык уже устал.
— Ты молодец. Спасибо тебе, мам.
Молчит в трубку. Перевожу дыхание. Хочется расплакаться снова, но на этот раз у нее на плече. И чтобы погладила по голове. И улыбалась, говорила, что все будет хорошо.
— Да ладно, мне несложно с Аленкой посидеть, — тон смягчается. Становится будто домашним. Светлым. Лучики греют душу, надежда даже какая-то просыпается после вечного сна.
— Она тебя любит, мам, — беру недолгую паузу. Ком в горле делает голос дрожащим. Щиплет. Слова из души всегда щиплют, — и я люблю.
Мама снова молчит. Слышу ее дыхание. И жду, вновь жду. Всего лишь одно слово. Оно согреет так, что уже и объятия будут не нужны.