Стражи на башнях
Шрифт:
Да, пропала гордыня, подумала я. Поражение на Хэйанских холмах выбило из Ниневе гордыню и научило её смирению, а вместе со смирением — и умению мирно сосуществовать с миром.
Ещё штрих, штрих, штрих…
За полтора года Джошуа вырос на три. Он стал в больнице своим, как хорошо прижившаяся в новом озере рыба, фактически переселился в штаб-квартиру службы безопасности, которую прозвал рубкой, и вскоре с моего благословения перестроил, усовершенствовал и упростил систему внутреннего слежения и реагирования. Охранники, немолодые опытные люди, приняли новшества без возражений. Они, по-видимому, прознали по своим каналам, кто такой Джошуа и на что он способен. Однажды Ли привёз ему в подарок шлем, похожий на свой собственный. Джошуа несколько раз ездил в город и часами пропадал в магазинах электроники, отыскивая какие-то
— Я могу вызвать любую камеру в Замке прямо на визор, — объяснил он, когда я потребовала объяснений. — Телевидение, интернет, электронные библиотеки.
— Ты читаешь книги? — обрадовалась я.
— Да, но не так много, как надо бы. В основном я наблюдаю за людьми. Это нужно и интересно. Вот, смотри!
Он снял шлем и осторожно надел его мне на голову. Визор ловил первый хэйанский канал. Корреспондент стоял на Бульваре Теней в Ниневе и захлёбывался щенячьей радостью: в городе шла демонстрация. Я автоматически отфильтровала обязательный полудружелюбный агитпроп, в котором плавали комментарии репортёра. Суть происходящего меня поразила. Это была демонстрация за право сидеть в тюрьме.
— Это что ещё такое? — я стащила шлем. — Джошуа, а ну давай первый канал на экран!
— Видала, да? — Он вывел изображение на большой экран. — Ли там принял закон, по которому за некоторые преступления полагается штраф на столько денег, сколько стоило бы содержать человека в тюрьме по старой статье. И всё. Так нашлись, которые против! Во — протестуют.
Всё так и было, и у меня по коже пошёл мороз. До какой степени должны были оглупеть эти люди, чтобы вообразить себе, будто с Ли Дэйнсом и его системой можно так… играть? Они что, думают, что политика — курорт, а тюрьма — отель? Что это вообще за люди? Неужели их там много?
Я присмотрелась к мелькающей на экране толпе. Неряшливо одетые длинно- и странноволосые люди, кажется, сплошь молодые. Ниневийский клуб шизофреников, то есть, простите, движение демократов и анархистов. Неформалы… Но это ещё не всё. Опрятно одетые юппи обоего пола — будто прямо из офисов прикатили. Их, кажется, не меньше. Ни одного зрелого лица… что и неудивительно. Когда девятнадцатилетний Ли Дэйнс сослал своего брата-террориста в лагерь смерти, эти ребята ходили под стол пешком. По сей день движутся на том же уровне. Когда-нибудь допрыгаются, идиоты.
Все мы допрыгаемся когда-нибудь.
Впоследствии я полностью восстановила ход демонстрации по статьям во «Времени» и видеозаписям в интернете. Большинство таких записей низкого качества. Они сделаны мобильниками или дешёвыми камерами, но есть и очень хорошие.
Шум толпы на Бульваре Теней перекрывал всё.
Мы — есть!.. Мы — будем!.. Мы — можем!..
Мы — выбираем!.. Мы — решаем!.. Один человек — один голос!.. Право выбора — наше право!.. Народ — суверен!.. Мы — суверены!..
Чудовище-толпа качалась в призрачно-ярком свете фонарей, многотелая, многорукая, многоглавая, с ярко-зелёными, жёлтыми, фиолетовыми волосами, аккуратно постриженная, лохматая, в рваных джинсах, коротких платьях и деловых костюмах. Нетерпеливая, молодая. Опасная, как любой юный, сильный, неразумный зверь. Днём демонстрация начиналась как шутка, но вечер принёс с собой наркотики и алкоголь, и в подсознании Ниневе запахло кровью.
Толпа вдруг ахнула и подалась назад, как перепуганная тварь. Из врат Твердыни Правосудия вышел Ли Дэйнс. Он остановился под Траурной Аркой. В его руках не было оружия, а на голове — шлема. Толпа поражённо затихла, а потом опять зароптала по мере того, как он спускался по широким чёрным гранитным ступеням, подсвеченным неоновыми полосами. Ли Дэйнс нисходил, безоружный, ко взвинченным молодым людям, жаждущим вырвать у него власть. Может быть, вместе с жизнью. Светлые глаза регулятора ясно выделялись в прорезях песчаной маски, сверкали в лучах искусственных солнц. Его униформа была под стать граниту, лишь на груди светился неоном золотой орёл города и его рода. Чёрные волосы Ли блестели проседью. Он был гораздо старше их, вдвое старше среднего человека в толпе.
Из-под своей мёртвой маски Ли смотрел на зверя-толпу живыми глазами. В этот момент она
могла бы с лёгкостью убить его — затоптать, разорвать, забросать вырванными из мостовой камнями. Но она лишь переминалась с ноги на ногу, не решаясь шагнуть вперёд, стыдясь отступить. Лицо Ли вдруг появилось на всех телеэкранах вдоль Бульвара Теней. Он начал говорить, и голос разнёсся над многотелой тварью, над улицами, камнями, над светом, над городом.— Евразия живёт по принципу «от каждого по возможностям, каждому по потребностям». Это не наш путь, он никогда не станет нашим. Мы в Новом Свете живём по принципу «каждому по труду». Каждому по труду его. По вкладу. По мере жертвы, которую он принёс.
Десять тысяч человек стихают и замирают. Они стоят под звуком этих слов, как мыши под веником. В нагом нахальном свете ночных солнц анархисты Ниневе смиряются и молчат.
— Вы — граждане. Город и его закон даруют вам гражданские права, неотъемлемые права. Двадцать пять лет назад мой брат Тони решил считать девять десятых из вас животными. Он решил обращаться с абсолютным большинством людей, как с опасным вредным скотом. Только за избранными, за людьми высокого духа, он признавал человеческие права. Ради закона, дарующего всем людям равные гражданские права, я принёс в жертву моего брата.
Молчание завладело Бульваром Теней, и толпа едва дышала, чтобы не нарушить звук молчания.
— Есть ли среди вас хоть один, кто трудится во имя города и закона больше меня? Кто внёс в Ниневе больший вклад? Принёс ли кто-то из вас ради вас подобную жертву? Если здесь есть такой человек, пусть он поднимется ко мне и скажет о своей жертве, и если он скажет правду, его голос будет весить в решениях о городе и о законе не меньше моего.
Слова Ли падали, как свинцовые капли, и разбивали зверя-толпу на отдельные совести, лица, тела и души.
— Что же? Это не ты, не ты и не ты. Никто из вас не поднимается ко мне, никто не порывается подойти ко ступеням. Я вижу, что здесь нет такого человека! И поэтому я — тот один, чей голос весит для города и закона больше всего. Согласно изначальным и неизменным традициям Нового Света моя жертва даёт мне это право. Традиция и жертва делают меня сувереном. Вы граждане, но вы не суверены! Суверенными являются лишь город и закон. Я и есть город и закон. Всё, что я делаю, я делаю ради города и закона, то есть ради вас, потому что вы — народ и только для вас и в вас стоит и закон, и город. Все мои права — одно право: право служить вам. Я — служение. Я есть, я выбираю, я решаю только для этого, и ни для чего иного.
Ли Дэйнс спускается ещё на ступеньку, ещё и ещё. Остановившись за три метра от толпы, он раскидывает безоружные руки в стороны и застывает в позе распятого, глядя из прорезей песчаной маски в глаза зверя.
Он стоит так и стоит. Толпа отступает и умаляется, редеет и расходится. На Бульваре Теней, перед Твердыней Правосудия, рядом с неподвижным человеком на ступенях остаётся только молчание.
Идея эксперимента пришла мне в голову в приёмной Северной башни. Потолок там расписан концентрическими кругами — традиционное построение мироздания. Минералы, растения, звери, люди… Внешние круги были безыскусны, просты и красивы. В центре был изображён Вечный Суд. Создатель восседал на небесном престоле, и масса живых существ перед Ним разделялась на два потока. Одни, Его верные, шли направо, в сияние вечной жизни. Художник оказался слабее выбранного им сюжета — все люди были там белесы, скучны и невзрачны, а животные и волшебные существа пресны и неинтересны. Другие, покидающие Суд налево, угрюмо тянулись в вечную гибель, в тень. Среди них были тысячекосты, вампиры, ящеры, хищные звери и другие красивые, сильные и таинственные создания. По замыслу дурака, составлявшего эту невозможную композицию, это были твари Врага. Сам Инлэ выглядывал из-за мрачно клубящегося горизонта, куда устремлялся поток несчастных проклятых — ужасный кровавый лик, лицо, с которого содрали кожу… Наместники Творца, архонты, указывали оправданным и осуждённым путь — в блаженство или во смерть — и восседали у ног Творца рядком, словно плохие русские матрёшки — такие же напыщенные, беспощадные и пустые. Проходя эту приёмную, я старалась не смотреть вверх, на картину. Анри Таннхойзера бы туда, ехидно думала я, вместе со всем его весёлым войском. Их присутствие внесло бы необходимое оживление в этот поганый процесс.