Чтение онлайн

– Да ладно. Хочешь сказать, эти парни дергают за ниточки в Минюсте?

Алек лишь брови поднял.

– Ну и что, монополий все равно целая туча, – сказал я. – «АОЛ-Тайм Уорнер»? «Виаком-Дисней»?

– Конечно, туча. Но пока все охвачены, все выигрывают. Никто не шикает.

– А пресса? Четвертая власть [140] вроде никуда не делась.

– Пресса защищена от правительства, а не от корпораций. Эти люди владеют прессой. Они много лет назад раскупили телеканалы с аукциона.

– Но отдельных репортеров и журналистов не покупали же?

– А этим какого рожна лодку раскачивать? У них ползарплаты – опционами. Маршалл Теллингтон своим авторам на десктопы НАСДАКовские сводки вывешивает – чтобы про акции не забывали. Думаешь, кто-нибудь станет в статье наезжать на медиабизнес, когда учеба ребенка в Брандейсе зависит от цифирки в углу экрана?

– Ты так говоришь – какой-то выходит ебанутый заговор.

– Зато ты теперь внутри, а? – Алек навис надо мной. – Хочешь обратно? Сценарии для игрушек писать из конуры в Соммервилле? Или с нами потанцуешь? Давай, приятель, опять пора на север кампуса.

Алек отлично работал. Каждое слово рассчитано – целевая аудитория эмоционально отреагирует. Даже упоминание именно Брандейса. Я прекрасно понимал, что он делает, но все равно действовало.

Может, мое дневное унижение сродни инициации Кучерского клуба, рассуждал я, пока мы брели под крошечными фонариками, развешанными по всему лесу.

– Как думаешь, заставим твоего отца агрегат показать? – спросил я.

– Охота глянуть? – хмыкнул Алек, хватаясь за промежность. – Это, знаешь, по наследству передается.

– Они же такого больше не вытворяют, правда?

Алек замер и уставился в лес. Я тоже увидел. Впереди на полянке бушевал громадный костер. Вокруг – несомненно силуэты пляшущих девчонок.

– Вперед! – вдруг заорал Алек, хватая меня за рукав и волоча к костру.

Полянка в рыжих отблесках ревущего огня напоминала сцену из Дантова «Ада» (я вообще-то не читал, но, по-моему, Данте имел в виду что-то такое). Я распознал у костра семь скачущих девушек, одетых в разнообразные сочетания черной кожи, белых кружев и каких-то виниловых, что ли, купальников.

– Это, типа, мощно. – Я попятился. Я бы предпочел смотреть с безопасного расстояния. В бинокль.

– Давай, мужик, ты чего? Офигеть! – И Алек ринулся в самую гущу.

Никакой гущи, правда, толком не было. Обширным кругом у огня расположились человек тридцать – расселись на пнях, накрытых вельветовыми подушками, защищавшими престарелые ягодицы. Как ни поразительно, происходящее им, похоже, было решительно до лампочки – они трепались, посасывали сигары и пили пиво из громадных урн.

И Тобиас тоже – сидел между Эзрой Бирнбаумом, сменившим жесткий ковбойский прикид на трикотаж, и своим давним проклятием из Кучерского клуба Маршаллом Теллингтоном, главой «Интертейнинка». «Грохнуть сюда бомбу, вот прямо сейчас, – подумал я, – и правительство, экономика и средства массовой информации уничтожены. Тем более, раз уж теперь это все одно и то же».

Алек махал шляпой и плясал с девчонками, не замечая, что остальные зрители участия в действе не принимают. Смотрелся он жалко, но я его импульсивности все равно завидовал. Я нашел безопасное место в группке Тобиаса. Меня даже не заметили. Я вспомнил, как в колледже работал официантом на свадьбах пьяных богатеев. Те звали меня, только если требовалось

Пока же я притворился мухой на стене. Подобные увеселения в еврейском словаре значатся сразу после «гоим нахес». Что за грехи творились в Содоме, я знал давно. Гоморра до сего дня оставалась загадкой.

Между костром и зрителями возникли еще три затянутые в черную кожу девчонки – они тащили на цепи какого-то дылду в ошейнике. Совершенно голого, не считая черной кожаной маски. Девушки подвели его к металлической хреновине с большой рукояткой. Вроде механизма, который опускает в колодец бадью.

Я сел у Тобиаса за спиной. Всякий, кому любопытно, поймет: я из «МиЛ» и я на работе. Вообще-то молодежи почти не наблюдалось, а те, кто был, сконфузились не меньше моего. Один или два присоединились к Алеку в надежде потереться о скудно одетых танцовщиц, но остальные скорее кривились, чем восторгались. Мол, бессмысленная трата времени, нам еще сделки заключать.

Голый раб руками и ногами обвил горизонтальную поперечину. Девушки столпились вокруг – снимали с пояса кожаные ремешки и привязывали свою жертву к столбу.

– Спорим, Эзра, ты бы не прочь на его месте оказаться? – Морхаус пихнул председателя Федерального резерва локтем.

– Ах-х, радости просексуального [141] движения, – фыркнул Теллингтон. – В мире, где стажерка даже полизать не может у президента Соединенных Штатов, нам хотя бы это осталось.

– Хочешь – иди к ним, Бирнбаум, – дразнил Тобиас. – Наверняка они от лишнего раба не откажутся.

Надежно приторочив жертву к горизонтальной трубе, кожаные повелительницы покатили конструкцию к огню. Даже самые закаленные зрители при таком повышении ставок смутились и обратили туда взоры.

– Это вертел! – невольно вскрикнул я, осознав, что происходит. Тобиас и Теллингтон расхохотались.

Теперь голый человек болтался над костром, и языки пламени лизали ему спину. Одна девушка полила его маслом, вторая медленно крутила рукоятку, поджаривая раба, точно фаршированного поросенка. Алек побрел к отцу. Не хотел, чтобы его приняли за второе блюдо владычиц.

– Пап, они же не будут его взаправду жарить? Не будут?

Тобиас и Теллингтон мудро улыбнулись друг другу.

– Полагаю, мы увидим, – зловеще произнес Тобиас. – Эзра, что скажешь? – Он толкнул старика под локоть, рука Эзры упала с колена. Бирнбаум поспешно прикрыл ладонями пах и скрестил ноги. Но мы все заметили эрекцию под трениками.

Морхаус и Теллингтон разразились оглушительным, дребезжащим, прокуренным гоготом.

– Я знал, что нас это почему-то развлекает! – проговорил Тобиас посреди припадка. Теллингтон и слова вымолвить не мог. Лицо свекольное, глаза выпучены. Алек тоже смеялся, хотя и не понял, что случилось.

– По крайней мере, Тобиас, у меня еще встает, – наконец ухмыльнулся Бирнбаум. Морхаусово лицо сменило оттенок красного, а Теллингтон рухнул с пня.

Я хотел оказаться подальше отсюда. Где угодно. Я отдалялся от оргии. Представлял отца в шуле за кафедрой – как он всматривается в лица, старается не считать, кто еще за него.