Странники в ночи
Шрифт:
Эйзенхауэр и Хрущев встретились в Париже. Феллини возвращается с Каннского фестиваля с «Золотой пальмовой ветвью» за «Сладкую жизнь». Сделал приятное заявление: «Журналист, работающий на большую прессу, не более чем наблюдатель, внимательный, но безвольный, инертный». Большое спасибо!
Тине надо ехать в Бейрут. Там будет модное дефиле в Казино. Она полетит рейсом ТВА, жить будет в отеле «Сен-Жорж».
Я читаю на работе «Ревность» Роб-Грийе. В этой вещи есть компоненты колониального романа: террасы, бои, банановые деревья, скучающие элегантные дамы, — но все это автор словно увидел через какой-то необычный
Совсем как Тина, разглядывающая свое отражение в зеркалах кафе «Доуни».
Когда Тина не двигается — например, сидит, скрестив ноги, и слушает собеседника, — ее тело само собой находит правильную позу, словно морская звезда, прицепившаяся лучами к скале. Это рефлекс профессиональной фотомодели. До того как предстать перед объективом, ей нужно посидеть неподвижно, сосредоточиться.
Вчера Тина улетела в Бейрут. Я отвез ее в Чампино. Мне было тревожно. Я боюсь ее потерять.
Я чувствую к ней такую нежность.
Тина все еще в Бейруте.
Резонанс, вызванный премией, которую Феллини получил в Канне, не утихает. Наоборот, он становится все значительнее. Все журналисты, вернувшиеся с фестиваля, рассказывают одно и то же. Американцы устраивали такие представления, что впору было забыть о кино. Все разговоры вертелись вокруг самолета У-2, сбитого над Советским Союзом. Бетси Дориа говорит, что, когда она открывала ставни в своем номере в отеле «Мартинес», ей казалось, будто она попала в Неаполь 1943 года: на рейде стояли корабли американского Шестого флота, в частности авианосец «Франклин Рузвельт». Отель «Эден Рок» осаждали репортеры: там остановились Мел Феррер и Одри Хепберн, которая ждет ребенка. Она почти не показывалась. Грейс Келли произвела фурор, почтив своим присутствием показ «Бен Гура». Очевидно, таким образом она хотела возместить «Метро Голдвин Мейер» ущерб, который понесла студия из-за прерванного ею контракта.
Зато здесь «Сладкая жизнь» пользуется громкой популярностью, граничащей со скандалом. Забавно встречаться на улице с актерами из фильма. Лекс Баркер (он появился вчера в кафе «Розати») играет мускулами с необыкновенно важным видом: теперь, когда он поработал с Феллини, он уже не Тарзан, он мыслящее существо. А еще есть люди, которых подобрали на настоящей виа Венето, чтобы занять в массовке на виа Венето, построенной в павильоне «Чинечитта». В сцене оргии, снимавшейся в замке Бассано ди Сутри, участвовали настоящие аристократки. Из-за этого некоторые знатные семьи скрежещут золотыми зубами. Князь Одескальки, за полмиллиона лир в день предоставивший свой замок в распоряжение съемочной группы, вызвал бурное негодование графа делла Торре, главного редактора «Оссерваторе романо». Ватиканская газета не прекращает нападок на фильм.
В Париже от меня требуют репортажа на эту тему. У меня был долгий разговор с Сандро Альбертини, заведующим отделом культуры в «Паэзе сера». Я записал следующее.
«— События, показанные в фильме, по-видимому, относятся к 1958 году. Летом того года в Риме снимали сложные и дорогостоящие американские фильмы. Это вызвало ажиотаж среди тех, кого теперь называют не иначе как „папарацци“. Их самая желанная добыча? Король Фарук и его спутницы; Ава Гарднер и Тони Франчоза; Анита Экберг и ее муж Энтони Стил. Кроме того, в октябре 1958 года умер Пий XII. После кончины этого унылого понтифика ночная жизнь в Риме приобрела бешеный размах.
— Альбертини говорит: когда Феллини показывает сцены
частной жизни, это не хроника, это его версия. Так вот, по крайней мере в одном эта версия ошибочна: римские интеллектуалы далеко не так тяжело ворочают мозгами, они не такие экзистенциалисты, не такие „немцы“, как герой Алена Кюни.— Мастроянни относится к Аните Экберг весьма иронически. Сцену, когда они купаются в фонтане Треви, пришлось снимать восемь или девять ночей. Дело было в марте, и Мастроянни под костюм надел резиновый комбинезон аквалангиста, вдобавок он то и дело согревался водкой, а вот Анита Экберг, бывшая Мисс Мальмё, казалось, была совершенно нечувствительна к холоду. Обитатели домов на площади сдавали свои балконы любопытным.
— Альбертини обращает мое внимание на то, что каждый эпизод фильма заканчивается на рассвете. „Сладкая жизнь“ — это утра, следующие одно за другим.
— Альбертини вместе с некоторыми посвященными пригласили посмотреть первую склейку, до озвучивания. По его мнению, это было очень интересно. Слышался голос Феллини, отдававшего команды в рупор, каждый из актеров говорил на родном языке, а на площадке все время звучала песня Курта Вайля о Мэкки-Ноже. То что Феллини, желая воодушевить актеров, выбрал именно эту музыку, свидетельствовало, по мнению Альбертини, о его стремлении воссоздать атмосферу Веймарской республики. Творения придворных художников, говорит Альбертини, таких, как Сен-Симон или Гойя, всегда полны трагизма. Салоны превращаются в аквариумы, драпировки — в решетки. Феллини — придворный художник.
— От многих приходится слышать, что отдельные сцены фильма напоминают праздники у князя Бьондани. Эти разговоры дошли до князя, который якобы высказался так: „Знатному человеку важны события, а его лакею — повод для сплетен “.
— По мнению Альбертини, достовернее всего Феллини удалось показать „журналистское сафари“. Сегодня фотографы больше всего стремятся запечатлеть человека в момент, когда он испытывает страдания (сверкание вспышки, рука, поднятая, чтобы заслониться, гримаса боли). Главное — не портрет, а эффект неожиданности. Но от страданий не так уж далеко до смерти. В условиях гражданского мира папарацци хотят найти шокирующие сюжеты, подобные тем, что Роберт Капа снимал во время войны в Испании. Самый желанный трофей — это фотография умирающего. И они его получили — у них появилась возможность сфотографировать Пия XII на смертном одре».
Очень интересная статья Моравиа. Он говорит, что в «Сладкой жизни» чувствуется «александрийский» дух: сексуальная распущенность, иррационализм, жестокость, космополитизм, скрытый мистицизм, жажда запретных удовольствий, эстетизм, бесплодие.
Я прослушиваю магнитофонную ленту, на которую десять дней назад записал разговор с Тиной.
— Что ты делала вчера ночью?
— Ничего. Заехала в «Кафе де Пари». Там был один берлинский кутюрье, Ули Рихтер. И еще две девушки.
— Кто такие?
— Не знаю. Одна итальянка в жемчужном ожерелье. Другая — тоже итальянка.
— Как она выглядела?
— Я забыла. Помню только крупный жемчуг на той, другой.
— И куда вы пошли потом?
— У него была машина. Он повез нас на вечеринку.
— А что было на вечеринке?
— Все танцевали ча-ча-ча.
— Тебе там было хорошо?
— Как всегда. Все кругом веселились.
— Тебе тоже было весело?
— Не знаю. Я просто была там.
— Ты танцевала?
— Да.
— С кем?
— С Ули.
— Только с ним?
— Нет, с другими тоже. Они здорово танцевали.
— А две итальянки?
— Они куда-то делись. Я их больше не видела.
— Неужели ты весь вечер танцевала?
— Да. Почти весь. А потом подсела за какой-то стол.
— Кто сидел за этим столом?
— Какие-то незнакомые люди.
— Они с тобой говорили?