Чтение онлайн

— У вас нет никаких доказательств, Тэлбот! — сказал Ройал. — Только ваше слово против нашего. А вы не успеете его даже сказать — умрете!

— Ожидал услышать от вас что-то в этом роде, — ответил я. — Сейчас мы находимся на глубине около 250 футов, и вы опять превратились в храбреца, Ройал? Но ведь вы все равно не посмеете ничего сделать. Без меня вам не вывести батискаф обратно, и вы это отлично знаете! Кроме того, у меня есть и кое-какие вещественные доказательства. Вот здесь, под пальцем, я храню пулю, убившую Яблонски… — Они испуганно переглянулись. — Что, потрясены? Я все знал. Я даже откопал труп Яблонски в огороде. И эта пуля в точности подходит к вашему пистолету, Ройал. Уже одного этого достаточно, чтобы посадить вас на электрический стул.

— Отдайте ее, Тэлбот!

— Не валяйте дурака! Что вы собираетесь с ней делать! Выбросить в иллюминатор? Вам же от нее не отделаться, и вы это знаете. Но даже если бы вам удалось от нее избавиться, то есть и еще кое-что, от чего вам не избавиться никогда! Настоящая причина сегодняшнего путешествия заключается в том, чтобы послать вас на электрический стул!

Было нечто в моем голосе, что добило их окончательно. Ройал словно окаменел, а Вайланда всего било мелкой дрожью. Не знаю почему, но в этот момент они действительно поняли, что пришел конец.

— Вы, конечно, видите микрофон, и вы считаете, что он выключен! На самом деле это не так. Он все время был включен! Именно по этой причине я заставлял вас говорить, повторять многие вещи, вот почему я заставил вас подойти ко мне вплотную, Вайланд! Каждое слово, сказанное тут, передавалось и передается наверх! И каждое слово записывается трижды — на магнитофон, стенографисткой и полицейским стенографом в Майами. Возвращаясь утром с Икс-13, я позвонил в полицию, и перед рассветом они уже были здесь. Видимо, поэтому прораб и инженер нервничали, когда мы прибыли сюда днем. Они прятались здесь двенадцать часов, но Кеннеди знал, где они прятались. А во время ленча, Вайланд, я сообщил Кеннеди ваш условный стук. Это помогло полиции взять Чибатти и его помощников. И вот теперь все кончено.

Они промолчали. Им нечего было сказать, во всяком случае сейчас. До, них еще не дошла беспощадная ясность моих слов.

— А насчет магнитофона можете не беспокоиться, — сказал я. — Обычно такие записи не идут как показания, но эти пойдут. Каждое ваше слово было добровольным! Вспомните, как вы говорили, и вы поймете, что все обстоит именно так! Кроме того, не меньше десяти свидетелей, которые находятся сейчас внутри опоры, смогут показать под присягой, что все сказано здесь, в батискафе, а не в каком-либо другом месте. Любой прокурор докажет вашу виновность, и присяжные согласятся с ним, им даже не придется удаляться на совещание. А вы знаете, что это означает для вас?

— Понятно. — Ройал вынул свой пистолет. — Выходит, что мы вас не раскусили, Тэлбот! Выходит, что вы оказались умнее нас! Что ж, допускаю! Но вы получите свое и не услышите, как присяжные вынесут нам приговор. Не доживете! Семь бед — один ответ. — Палец, лежавший на курке, напрягся. — До скорой встречи, Тэлбот!

— На вашем месте я не стал бы этого делать! Не стал бы… Разве вы не хотите держаться за ручки электрического стула обеими руками?

— Бесполезный разговор, Тэлбот. Я…

— Загляните в ствол! — посоветовал я. — Хотите, чтобы вам оторвало руку? Сегодня, пока вы были без сознания, Кеннеди забил в ствол свинцовую пробку. Неужели вы думаете, что я совсем уже спятил и беседую с вами, зная, что при вас заряженный пистолет? Впрочем, можете мне не верить, Ройал, и нажать на курок.

Скосив глаза, он попытался заглянуть в ствол, и лицо его исказилось, превратилось в злобную маску ненависти. Смена выражений на его лице была потрясающей, и я понял, что он все-таки нажимает курок, и успел упасть на пол. Пуля ударила в стену и упала на пол у моих ног.

В следующий момент я снова был на ногах и тут же услышал хриплый шепот Вайланда:

— А мой пистолет в порядке, Тэлбот…

Голос его вообще был неузнаваем. От светской учтивости не осталось и следа. Лицо осунулось, страшно постарело и покрылось сероватым налетом. — Хоть раз, не вы ошиблись, Тэлбот… — Он порывисто дышал.

— Вам не…

Он замолчал, так как, не успев вынуть своего пистолета, с удивлением уставился на дуло тяжелого «кольта»; приставленного к его лицу между глаз.

— Откуда… откуда он у вас? Это же… это

— Был. Вам следовало бы обыскать меня, а не Кеннеди! Разумеется, это револьвер Ларри, того одурманенного наркотиками болвана, который заявил, что он — ваш сын… — Я не сводил глаз с Вайланда. Меня не устраивала перестрелка на глубине 150 футов, мало ли что могло случиться. — Я отобрал его у Ларри сегодня вечером, Вайланд. Около часу назад, перед тем как убил его!

— Перед тем как… перед тем как…

— Да-да, перед тем как убил его! Я сломал ему шею…

С криком, похожим на рыдающий стон, Вайланд бросился на меня, но реакция его была замедленной, движения еще более медленными, и он рухнул на пол, как только ствол тяжелого «кольта» коснулся его виска.

— Свяжите его! — приказал я Ройалу.

Ройал был достаточно умен, чтобы понять, что сейчас валять дурака нечего. Он связал Вайланда куском провода, и, как только закончил и еще не выпрямился, я ударил его по уху рукояткой револьвера Ларри. Конечно, я поступил не по-джентльменски, но мне уже было не до этикета. Я настолько выбился из сил, борясь с волнами накатывающей боли, что хорошо понимал: я не смогу одновременно управлять батискафом и следить за Ройалом. Я даже сомневался, смогу ли я вообще довести батискаф до цели.

Но я довел его из последних сил. Помню еще, как отвернул крышку люка, как произнес, запинаясь и не своим голосом, в микрофон несколько слов и ощупью двинулся к выходу. Больше я ничего не помню. Говорят, что нас нашли всех троих без сознания на полу батискафа.

Я вышел из здания суда, спустился по ступенькам и сразу окунулся в спокойное синеющее море теплого октябрьского солнца. Ройалу только что вынесли смертный приговор, и все знали, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Как я и предсказывал, присяжные вынесли решение, не выходя из зала. Следствие продолжалось всего один день, и весь этот день Ройал сидел, словно высеченный из камня, уставившись неподвижными глазами в одну точку. Этой точкой был я. Его пустые мраморные глаза ничего не выражали, когда по просьбе обвинения была прослушана запись из батискафа, где-Ройал, стоя на коленях, просил меня сохранить ему жизнь. Такое выражение в этих глазах было и тогда, когда огласили приговор. И несмотря на это, даже слепой мог бы прочесть, что таилось в их глубине. «Вечность — это очень долгий срок, Тэлбот! — говорили эти глаза. — Вечность бесконечна, но я буду ждать!»

Ну и пусть себе ждет? Вечность еще слишком далека от меня, чтобы я стал о ней беспокоиться. Вайланду приговор не был вынесен, ибо судить его было невозможно — поднимаясь из батискафа, Вайланд на сто семидесятой ступеньке просто разжал руки и откинулся назад. Падая в темное пространство кессона, он даже не вскрикнул.

Выйдя из зала суда, я прошел мимо генерала и его жены. Моя первая встреча с миссис Рутвен состоялась в первый же день, как меня выпустили из больницы, — то есть вчера. Она была очаровательна, добра и бесконечно благодарна. И они предлагали мне все — начиная от самого высокого поста на нефтяных предприятиях генерала и кончая денежным вознаграждением, которого хватило бы на полдюжины жизней, но я только улыбнулся в ответ и отказался от всех предложений. К сожалению, они ничего не могли мне дать — никакие деньги и власть, никакие высокие должности не могли мне вернуть моего прошлого, не могли мне купить то единственное, что было мне дорого в жизни.

Мэри Рутвен стояла на тротуаре рядом с отцовским песчано-бежевым «роллс-ройсом». На ней было простое белое платье, которое стоило не больше тысячи долларов, ее заплетенные, цвета спелой пшеницы волосы венцом лежали на голове, и никогда еще она не казалась мне такой прелестной. Позади нее стоял Кеннеди. Впервые я увидел его в темно-синем, безупречно сшитом смокинге, и, как всегда, одежда сидела на нем так, что ни в чем другом его невозможно было и представить. Дни его шоферской службы миновали. Генерал знал, сколь многим обязана ему семья Рутвенов, — и такой долг не оплатишь самой большой шоферской зарплатой. Я мысленно пожелал ему всяческого счастья — он был славный малый.