Чтение онлайн

Устала так, что не было сил даже думать о ванной, — рухнула на кровать, едва сняв куртку, не переодеваясь. Светало. Серый густой воздух навевал безотчетно тревожные мысли — похоже, они и вылились в кошмары.

Утро затопило комнату солнечным светом, но на душе стало тяжелее. Возможно, от того, что я надеялась — после сна тревога рассосется, но она только проросла.

Я лежала на матрасе, под теплым одеялом, смотрела на пылинки, которые витали надо мной в солнечном луче, и пыталась просчитать дальнейшие ходы Графа.

Он закроет дверь — вне всяких сомнений — щелчок замка я слышала даже вчера в его голосе.

Но что будет потом? Он просто выбросит меня из головы? Ладно меня — но историю… В ней слишком много крючков, чтобы вот так просто выдернуть ее из своего сердца. Попробует добыть больше информации? Но даже если Граф выяснит, что меня удочерили, даже если узнает, что моего приемного отца зовут также, как и единственного наследника того прекрасного старого дома… Это все равно ни о чем ему не скажет. Тогда он снова станет искать встречи со мной.

Я села на кровати, выпрямила спину.

Такой вариант меня устраивал. Пусть Граф найдет меня — а дальше посмотрит.

Но с такой же долей вероятности он может просто переломить себя — и перевернуть эту страницу его жизни. Выдернуть из себя все крючки — пусть кровоточит. Он слишком злой — вполне может причинить себе боль.

Тогда кольцо никогда не станет моим.

Я снова рухнула на подушку.

Очевидно следующее: пока что я не собираюсь отпускать Графа. Так как же мне привлечь его внимание? Как заставить его снова думать обо мне? Я не могу рассказывать историю — он просто не станет ее слушать… Но, возможно, Граф ее прочтет! Что если я напишу ему настоящее бумажное письмо? А вдруг…

Вылезаю из кровати. Смотрю на себя в зеркало — помятую, сонную, растрепанную. Заставляю себя улыбнуться — и от этого выгляжу не только нелепо, но и жутко. Возвращаю лицу прежнее — недовольное — выражение и отправляюсь в душ. Перед следующим пунктом плана мне нужно взбодриться.

Я стою под теплыми струями воды, но они не растапливают ледяной стержень, который образовался во мне в эту ночь. Холод исходит из самой моей сердцевины — и покрывает кожу мурашками. Возможно, все дело в том, что вчера, рассказывая историю Графу, я остановилась на одном из самых сложных для меня мест.

Что чувствовал Глеб в то утро, когда понял, что Ксения бросила его? Ведь, по сути, неважно, по каким причинам это произошло. Важно, что ему было больно. Наверняка, он сразу понял, что случилось, но отказался в это верить. Искал Ксению по автомастерской — но не находил даже следов ее присутствия.

Накинул рубашку и, не застегивая ее, выскочил на улицу. Оглядываясь, выкрикнул имя Ксении, хотя знал, что это бессмысленно, — оно просто утонет в утреннем гуле улицы.

Машины… Трамваи… Переходы… Светофоры… Витрины… Подъезды…

Город щетинился, скалился, огрызался.

Весь мир стал враждебным.

Каково это — чувствовать, что ты готов на все, чтобы вернуть любимую женщину (любимая — слово-то какое простое, легкое — неподходящее)? Если понадобится — украдешь, убьешь, бросишься под машину… Но ничто из этого — и ни движение духа, или триумф силы воли — ее не вернет.

Ты будто на Северном полюсе: вокруг — бесконечные льды. Резкие порывы ветра словно живьем сдирают кожу. Из-за пурги не видно даже пальцев своих вытянутых рук. И не важно, что, на самом деле, — ты в центре города, воздух прозрачен и недвижим, и солнце прорезывается сквозь низкие

пепельные тучи…

Я высушила волосы, переоделась. Но образ Глеба, ищущего Ксению, все не выходит у меня из головы.

Ведь потом он вернулся домой — и почувствовал, как нижняя губа у него сама собой искривилась — как у ребенка перед плачем.

Квартира была пуста. Даже шляпа, всегда висевшая на перегородке, исчезла. Зубная щетка. Расческа. Резинка для волос, которую Ксения после сна надевала на дверную ручку — чтобы не потерять… Ничего не осталось — кроме ее едва уловимого запаха.

Глеб посмотрел на свои ладони — вчера ночью он обнимал ее, стягивал с нее одежду, ласкал ее — и прижал их к щекам.

Очертание комнаты расплылось и покачнулось.

Глеб прислонился спиной к стене и медленно сполз по ней на пол. Обхватил голову руками.

«Почему я все еще дышу?.. Почему я все еще существую?..» — подумал он перед тем, как звуки и образы внезапно исчезли — и Глеб провалился в темноту…

Через полтора часа я уже сижу на приеме у психиатра. Скольжу взглядом по строчкам — и бросаю папку с документами на стол. Не очень-то вежливо, но нервы у меня сегодня ни к черту.

— Я ничего не понимаю в ваших записях, — прищуриваюсь, чтобы разобрать надпись на бейдже, хотя отлично помню ее имя, — …Маргарита Тимофеевна. Вы можете человеческим языком объяснить, что с ним происходит?

Маргарита Тимофеевна знает себе цену — и это ясно не только из прейскуранта ее услуг. Над таким естественным макияжем, наверняка, трудился профессионал. На ее пальцах поблескивают колечки. Когда она вставала за папкой с документами, я оценила ее туфли.

Ей за сорок. Она красива и неприступна. По сравнению с ней я — Герда рядом со Снежной королевой. Но злости во мне столько, что я способна растопить лед любой толщины.

— Мне было бы проще поставить диагноз, если бы мой пациент — или хотя бы вы сами — называли вещи своими именами, — приподняв подбородок, заявляет Снежная королева — и профессионально мне улыбается.

— За такие деньги вы могли бы научиться читать мысли, — посылаю ей ответную улыбку.

Она еще выше поднимает подбородок, но опускает глаза. Кладет руки на стол и сцепляет пальцы в замок.

— Смысл моих записей подтверждает все то, о чем я говорила вам прежде. Некоторое время назад в жизни пациента произошло важное событие, каким-то образом связанное с его прошлым. Это событие произвело на пациента настолько сильное впечатление, что время от времени прошлое начинает замещать настоящее. Пациент не сумасшедший. Скорее, он одержимый.

— Рекомендации по его излечению остаются прежними? Никакой… корректировки?

— На данный момент — никакой.

Поднимаюсь и молча направляюсь к двери.

Виктория уже ждет меня. Прекрасная утонченная шикарная женщина. Ей пятьдесят, но, если бы не морщинки, я бы с легкостью ошиблась лет на пятнадцать. У нее все еще свежий, красивый цвет лица и живые, горящие глаза. Она пользуется духами с нотками корицы. Будь у меня мама, она пахла бы также.

— Не стоит так расстраиваться, Крис, — Виктория знает, что я не люблю объятья, поэтому заменяет их соответствующим тоном голоса. — Я в жизни не видела человека более сильного, чем он. Все будет хорошо, вот увидишь. Главное, что он — не один. У него есть ты. И у него есть я.