Чтение онлайн

Настоящему сборнику стихотворений и поэм Су Дун-по предпослано стихотворение его современника, выдающегося поэта эпохи Сун — Хуан Тин-цзяня (1045–1105), в котором последний проводит прямую параллель между своим другом и великим Тао Юань-мином. «По духу родственны они!» — восклицает Хуан Тин-цзянь, и это восклицание заставляет нас задуматься: как и в чем выражается эта «родственность» между поэтами, разделенными семью веками?

«Цель человеческого существования, жизнь и смерть, добро и зло, — пишет профессор Л. З. Эйдлин, — вот темы, заключенные в произведениях Тао Юань-мина, и в тех, где прямое размышление, и в тех, где он как будто говорит о природе. Мысль и поэзия его никогда не абстрактны, а вызваны заинтересованностью в жизни, в событиях своего времени, о которых, как верно замечает Лу Синь, он „вовсе не забывал и не был к ним равнодушен“.» [3]

Этими словами вполне можно характеризовать и поэтическое творчество Су Дун-по. Однако при этом следует иметь в виду, что, проникнутая духом Тао, его поэзия впитала в себя вольнолюбие Ли Бо, горький пафос и созерцательность Ду Фу, простоту

и глубину Бо Цзюй-и. Творчество Су Дун-по, таким образом, явилось как бы художественным обобщением лучших традиций китайской поэзии, идущих от «Шицзина» и Цюй Юаня. В то же время оно было глубоко самобытным, совершенно новым для своего времени. Обращался ли поэт к различным философам древности или проникался духом чань, (цзэн) буддизма, — он всегда оставался самим собой: великим жизнелюбцем и неутомимым правдоискателем. Источником его творчества было вдохновение, внезапное озарение, таинственная сила, как он считал, владеющая творцом в момент создания художественного произведения. В одном из своих эссе (цзи)— «Гибкий бамбук Юньданской долины» — он писал: «Бамбук только что родился, росточек всего в один цунь — и только! А уже появились сочлененья и листья. Родившись, он растет, пока его шероховатые, как крылышки цикады, колкие, как зазубринки на брюшке змеи, ростки не превратятся в острые копья в десять синь длиной. Ныне те, кто рисует этот бамбук, копируют звено за звеном, листочек за листочком, — и считают, что это и есть бамбук. Ну, какой тут может получиться бамбук? В старые же времена, рисуя бамбук, считали, что прежде всего нужно вместить образ бамбука в себя самого, держать в руках кисть, внимательно всматриваться. И тогда, когда разглядишь, что ты хочешь написать, стремительно браться за дело, привести в движение кисть, и ужо не останавливаться, дабы сразу же достичь того, что было до этого зримо: это то же мгновение, когда падает сокол на выпрыгнувшего зайца… Если потерять момент — образ бамбука исчезнет, будто его и не бывало!»

«Именно так учил меня искусству Юй-кэ. [4] Но я, хотя сердцем, сознанием проникал в суть, достичь ее все же не мог. А коли сердцем, сознанием проникая в суть, все-таки не достигнешь ее, — значит, сердце и руки находятся в дисгармонии, и овладеть искусством невозможно! Поэтому тот, кто попадает в самый центр, но не рожден для искусства, может понять образ, однако, обратившись к творчеству, теряет его. К бамбуку ли только относится это?

Когда Юй-кэ создавал бамбук, сначала он, казалось, не обращал на него никакого внимания. А люди со всех четырех сторон с кусками наитончайшего шелка в руках, толпясь у ворот его дома, упрашивали скорее начать рисовать. И тогда Юй-кэ гневался, хватал кусок шелка, бросал его наземь и кричал: „Я употреблю ваш шелк на чулки!“»

Итак, по Су Дун-по, творческая способность человека — это великий дар, а вдохновение — таинственный момент: без вдохновения нет и творчества, а всякое давление на творца лишает его вдохновения, мешает творить.

Описывая образ будды, созданный сунским художником У Дао-юанем, Су Дун-по замечает, что «искусство живописи У есть результат его духовного озарения». «Он видел себя во сне, — продолжает Су, — в образе буддийского крылатого святого. Когда же проснулся, кисть его пришла в движение без какого-либо контроля с его стороны. И, казалось, волшебная сила влилась в каждый прекрасный ее волосок!»

Говоря о художниках, Су Дун-по фактически размышлял об искусстве вообще и о поэтическом искусстве в частности. «Стихи Шао-лина (поэта Ду Фу), — писал он, — это живопись без полотна; живопись же Хань Гана является поэзией без слов. Когда я читаю стихи Ван Вэя, я нахожу в них живопись; когда же любуюсь его живописью, она кажется мне подобной его поэзии».

Хотя, как мы видели, Су Дун-по несколько фетишизировал творческий процесс художника, главная мысль в его суждениях, во-первых, состояла в том, что искусству нужна прежде всего свобода. Но и в неволе, считал он, в творце не умирают потенциальные созидательные силы («Птица в клетке все равно помнит, как следует летать; лошадь на привязи тоже не забудет, как нужно скакать», — писал он по этому поводу, имея в виду репрессированных Чжан Чунем поэтов и ученых). Во-вторых, — и это, пожалуй, главное, — поэт, всю жизнь восторгавшийся красотой и гармонией природы, хочет познать внутренние законы окружающего мира, дабы поставить и красоту эту, и гармонию в пример человеку, обществу. Таков смысл его философских рассуждений в поэмах (фу), его лирических стихов о природе, звучащих как мечта о земном идеале. Исторические же примеры, которыми он так часто и умело пользуется и в стихах и в поэмах, большей частью призваны объяснить теневые стороны человеческой жизни, ничтожность стремления людей к богатству, знатности, власти — по сравнению с разумным и прекрасным, вечным и разнообразным движением в природе («Красная скала»).

Итак Су Дун-по, восприемник нравственных идеалов Тао Юань-мина, в поэзии своей не только не забывал о жизни и не был равнодушен к событиям своего времени, но и учил человека сознавать свою значимость и как творца, и как хозяина, которому «во владение дан этот вечный источник живой красоты» — природа!

И. Голубев ДУН-ПО, ОТПРАВЛЕННЫЙ В ЛИННАНЬ, В ОПАЛЕ ЖИЛ НА СКЛОНЕ ДНЕЙ. И ПОЛАГАЛ МИНИСТР ЧЖАН ЧУНЬ, ЧТО ГЕНИЙ ТАМ, В ГЛУШИ, ПОГАС. А ОН НЕ УМЕР, ХОТЬ СКУДНА БЫЛА ЕДА В КРАЮ ХУЭЙ, И, ВТОРЯ ТАО, НАЧЕРТАЛ СТИХИ, ПЛЕНЯЮЩИЕ НАС. КОГДА ПРО ТАО ГОВОРЯТ, ЧТО БУДЕТ ОН ЖИВЫМ ВСЕГДА, МНЕ ДУМАЕТСЯ, — И ДУН-ПО В ГРЯДУЩЕМ БЕСКОНЕЧНЫ ДНИ. ХОТЯ ОНИ НЕ ЗЕМЛЯКИ И ЖИЛИ В РАЗНЫЕ ГОДА, В СТИХАХ И ПОМЫСЛАХ СВОИХ ПО ДУХУ РОДСТВЕННЫ ОНИ! Хуан Тин-цзянь «К поэтическому циклу Су Дун-по „Вторя стихам Тао Юань-мина“» Я встретил гостя на заре, Казалось, солнце холм зажгло. Расстались поздно, при дожде, Я, захмелев, пошел в село. Что мне сказать? Уж если гость Еще не знал таких красот. Пусть богу озера Сиху Заздравный кубок поднесет! Прояснилась на миг Полноводного озера ширь. Тут же дождь… В пустоте Горы дальние еле видны. Я хотел бы Сиху Уподобить прекрасной Си Ши: Без помады, без пудры — А как неподдельно нежны! С лодки горы и впрямь — Как фигуры бегущих коней. Растянулся табун: Сто коней — сто мятущихся гор. Впереди — то вразброд, То несутся ровней и ровней, Позади — в тесноте, Словно рвутся на вольный простор. Вверх смотрю — на тропу, Что ползет по горе, точно нить, Где-то там человек Ввысь бредет, — только скалы вокруг. Я рукой помахал, Рот открыл, чтобы с ним говорить, А мой парус летит Перелетною птицей на юг! Утром отплыли — Звучит барабан — «тянь-тянь». Западный ветер Колышет на мачте флажок. Крыша родная Где-то в тумане, там… Мчимся и мчимся — Все шире речной поток. Вот и Цзиньшуя Русло ушло из глаз. Воды Маньцзяна — Прозрачность и чистота. Каменный Будда Глядит со скалы на нас. А за долинами — Ширь, простор — пустота. Тихий поселок. Старый монах на мостках. Удит он рыбу И провожает закат. Машем руками — Кивает в ответ монах, Долго стоит он, А волны — «чань-чань» — журчат… Скорбит о Цюй Юане Чуский люд, В тысячелетья Не излить тоски. Души скитальца Где теперь приют? И вот — Вздыхают тщетно старики. Как шумно На высоких берегах! Несут вино и пищу Стар и мал. Драконы-лодки Мчатся на волнах, От скорби Углубились складки скал. О Цюй Юань, Могучий человек! Пусть он ушел — О нем все громче речь. И знают люди В каждый новый век: Любовь к нему Не вырвать, не пресечь. В границах Чу Когда-то был Наньбин, В горах уже разрушен Старый храм, Гласит преданье: Человек один В предсмертный час Молился Будде там… Хотя преданью Подтвержденья нет, Оно живет, И верят все ему. (Людей из Чу Давно уж стерся след, Рассказ проверить Мыслимо ль кому?) Не иссякает Слава добрых дел, Но не в чинах И не в богатстве толк. Великий Муж, Он это разумел И отдал жизнь, Свой выполняя долг!