Статьи о кокаине
Шрифт:
Поскольку почти все наркотики растительного происхождения произрастают в чужеземных странах, то они неизбежно связаны с экзотикой и эзо-теризмом.
Слово «наркоман» появляется в Англии примерно в XVI веке, оно происходит от латинского «addictus», то есть «сдавшийся в рабство». Таким образом, слово «зависимость» первоначально означало «отдавать самого себя», но постепенно его значение стали связывать с потреблением наркотиков.
С этимологической точки зрения зависимость — это явление, связанное не с веществами, а с конечным моральным разложением тех, кто ожидает архетипических, магических, ритуальных и эзотерических результатов от применения этих веществ. Отдавая себя веществу, появившемуся издалёка, наркоман ожидает, что оно и перенесет его куда-то далеко. Неслучайно, что вещества эти из экзотических стран, сохранивших свои обряды и фольклор, и что у них экзотические названия, даже если в современных условиях их производят повсеместно. Об этом писал и знаменитый психолог-юнгианец Джеймс Хиллман, ссылаясь на силу воображения, вызванную «экзотическими» наркотиками 9 . И хотя утверждение Хиллмана, сделанное в 60-е годы XX века, о том, что «пристрастие к наркотикам не имеет органической детерминированности» и является лишь «психологической
Теперь вкратце о процессе формирования зависимости с точки зрения глубинной психологии. Вначале отделим его психологические стороны от чисто органических.
Схема делится на три основных компонента:
1) формирование физиологической привычки у пользователя;
2) развитие психологической привычки, имеющей тенденцию становиться условием чего-то иного, особенно когда на поведение индивида воздействует группа;
3) наличие религиозного или сакрального компонента, который в отличие от двух первых не приобретается и не обусловлен культурой, а является архетипической тенденцией.
Различие между первым и вторым из трех элементов — относительно четкое. Сегодня мы знаем.
что физиологический элемент в формировании зависимости преувеличен, в принципе всегда возможно разрушить привычку, даже в случае приема «сильных» наркотиков.
Различие между вторым и третьим элементами не столь очевидно но той причине, что насколько индивид в целом отдает себе отчет в обусловленности средой своего пристрастия («у нас в деревне все колются»), настолько он не осознает свою тягу к сакральному, практически полностью истребленному атеистической репрессивной культурой. Коллективная и индивидуальная бессознательность третьего компонента позволяет понять, почему большинство объяснительных моделей ларкозависи-мости сконцентрированы только на физических и социальных аспектах. Отсюда и неэффективность большинства программ по лечению наркоманов — проблеме зависимости такой ограниченный подход не благоприятствует.
Иногда наркоманы, которым удалось преодолеть и физическую интоксикацию, и обсессивную привязанность, обнаруживают уже в себе те ценности, которые они раньше искали на стороне. Но этих внутренних душевных ценностей не всегда оказывается достаточно, так что они в дальнейшем часто впадают в другую зависимость — либо от нового вещества, либо в форме патологического поведения. Это может быть и фанатичная приверженность к какой-нибудь религиозной секте, и навязчивость в отношении других субстанций — например, пищи — или моделей поведения — политическая деятельность и т. п. Даже членство в обществе Анонимных алкоголиков, безусловно одной из самых эффективных программ борьбы с алкоголизмом, влияет на индивида, поощряя некритическое безусловное подчинение обществу, типичное для неформальных объединений и сект с их специфическими ритуалами и обрядами. Нашему обществу уже пора начать понимать патологию аддиктивности в более широкой перспективе, с точки зрения бессознательного творческого назначения зависимости. Архетипический фактор не просто еще один софистический способ отношения к проблеме, а вполне ощутимая реальность. Возьмем для примера фрейдовскую «зависимость» от кокаина. Хиллман пишет: «Фрейд никогда не был в зависимости от кокаина как наркотика, скорее в этот период он был под влиянием архетипического фактора, кон-стеллированного наркотиком»'.
Впоследствии факты доказывали, что Фрейд не пытался выразить свои бессознательные аспекты через особенные ощущения, вызванные кокаином, а делал это ради науки — своих психологических изысканий, — научная правда и была фактически тем «сакральным» элементом, который он искал.
Обобщая сказанное, можно утверждать, что обращение к наркотикам является — в узком смысле — коллективной психологической потребностью. «Мистическое соучастие» культуролога Леви-Брюля и психолога Карла Юнга дает модель посвящения и ключ к пониманию мира наркотиков в свете архетипических фантазий и символообразования. Наркотики, где бы они ни появлялись, в целом действуют как посланники из «иного мира», как объективная географическая проекция активированного ими фрагмента бессознательного мира. Этнология, культурная антропология и история подтверждают, что в определенных количествах пар- 10 копотребление существовало всегда и обычно усиливалось, если общество находилось в состоянии кризиса. В драматических случаях внедрение наркотиков и, соответственно, борьба против них возникали в период крушения общественной идеологии или всей культуры в целом. Что как раз и характерно для российской культуры последних десятилетий.
В относительно устойчивой культуре в моменты кризиса подобным же образом повышается коллективное потребление наркотиков, что приводит к усилению официальных запретов на наркотики. Запреты, однако, не способны прекратить потребление наркотиков, но лишь сделать его более тайным, усилить скрытые связи между потребителями, а также способствовать возрастанию эзотерических и иници-атических черт у групп, использующих наркотики.
Но вернемся к Фрейду. Так или иначе, он не стал наркоманом, не пристрастился к кокаину, не развил в себе неистребимую потребность в этом веществе. Он призывал употреблять его как тонизирующее средство для лечения депрессии и импотенции. Его отношения с кокаином строились на научном честолюбии и стремлении обеспечить себе признание, славу и материальное благополучие. Здесь мы соприкасаемся с малоисследованной областью психологической зависимости в связи с религиозным инстинктом или архетипом религиозности. Для Фрейда в данном отношении эта связь базировалась на желании реализации научных амбиций, и как только пришло осознание невыполнимости такого
задания, то наступило и соответствующее разочарование в объекте поклонения. Кокаиновый бог умер, и нужно было искать другого бога, который не заставил себя ждать и обнаружился вначале в форме гипнотизма, а затем — в психоанализе.Постоянное принятие кокаина на протяжении многих лет, при котором неизбежно возникают амнестические явления, — очень важный аспект жизни Фрейда, о котором его биографы старались умалчивать. В частности, желание Э. Джонса, официального биографа Фрейда, скрыть эти факты было обнаружено при публикации некоторых из его писем, не публиковавшихся ранее. Они красноречиво свидетельствуют сами за себя: «Я опасаюсь, что Фрейд принял больше кокаина, чем должен был, а также предпочитаю об этом не говорить». И добавляет: «До того как опасность наркотиков была определена, Фрейд уже представлял социальную угрозу, так как он толкал всех, кого знал, принимать кокаин». Правда и то, что тогда, когда Фрейд начал пользоваться им, зависимость от наркотика еще не была известна. Его употребление, неблагоразумное и чрезмерное, вызвало суровую критику в медицинских кругах. Но к этому времени Фрейд сделал наркоманами многих своих клиентов.
Кокаин оказывал ему соответствующую услугу, думал он, помогая ему бороться с нервными расстройствами, депрессией и нервозностью. В 1886 году он заявил, что подкрепился дозой кокаина, прежде чем идти на обед к Шарко. Когда знаменитый французский психиатр Жан Шарко пригласил молодого стажера на обед в свой дом, то Фрейд прибегнул к своему излюбленному средству. Сам он описывал этот случай таким образом: приглашенный вместе со мной коллега страшно волновался, «я же держался совершенно спокойно с помощью маленькой дозы кокаина, несмотря на то что у меня были причины опасаться позора». Последующие визиты к Шар-ко также сопровождались употреблением кокаина. «Микродоза кокаина, которую я беру с собой, надеюсь, сделает меня разговорчивее». «В известной мере я очень доволен своими достижениями или, по крайней мере, достижениями кокаина». II еще одно признание: «В гостях можно было лопнуть от скуки, если бы не крохотная доза кокаина».
Другое ценное преимущество для Фрейда, как он полагал, заключалось в том, что кокаин обладает возбуждающим либидо действием. Первая стадия либидо, по Фрейду, именуется оральной, при которой влечение к объекту связано с его поглощением. Фрейд продолжал пользоваться кокаином и после 1886 года, когда кокаин был публично осужден как одно из бедствий человечества наряду с опиумом и алкоголем. Фрейд страдал сердечными приступами, головными болями, кровотечением из носа, а к таковым врачи относят симптомы, проявляющиеся и у людей с кокаиновой зависимостью. Эти симптомы исчезли после 1900 года, то есть в возрасте сорока четырех лет. Но именно в 1899 году Фрейд опубликовал «Толкование сновидений».
ИСТОРИЯ С КОКАИНОМ КАК БЕЛЛЕТРИСТИКА
В истории с кокаином тема психотерапии не затрагивается, но сама эта история весьма показательна в плане последующей эволюции фрейдовских идей. Здесь мы сталкиваемся с Фрейдом еще не «фрейдистом» — ищущим свое место под научным солнцем начинающим гением, уже знающим, что он гений.
Психоанализ представляет собой более позднюю реализацию творческих вымыслов в гуманитарной сфере, а точнее, попытки «научного» созидания отношений с модифицированным природным объектом — химическим экстрактом кокаина. Здесь на сцене одновременно пояатяются научная и медицинская риторики, которые Фрейд воспринимает как строгий эксперимент, включающий и известную долю воображения, одетого в научную конкретику. Фрейд применяет метод включенного эксперимента, опирающегося не на анатомию или физиологию мозга, а на психологию, которая признает существование реакций психоактивного объекта, то есть не косного вещества, а активной стороны, обладающей субъектной природой. Взаимоотношения сторон здесь завуалированы средствами самого языка медицины, истории и физиологии, позволяющими кокаину лучше передавать свою субъектную сущность с помощью автора Фрейда, выступающего скорее в качестве сказителя, нежели автора и спасителя, добывшего волшебное зелье, эликсир здоровья и благополучия. Такая схема присутствует в любом мифе о герое. Здесь, по моему мнению, и начинается подлинная история психоанализа, ее риторическая компонента. Вроде бы перед нами вполне научная статья о фармакологических свойствах экзотического растения — коки, а читается как приключенческая новелла, написанная автором для своего собственного удовольствия. Но так и бывает во включенных экспериментах подобного рода. Я вспоминаю собственный эксперимент по лечебному голоданию, в который я со своим другом, ныне покойным театральным художником и начинающим кинорежиссером Игорем Димен-том, вовлекли компанию молодых людей, и в июле 1973 года уединились на Карадаге в Коктебеле (тогдашнем Планерском) без еды, со спальниками и клизмами. В местной аптеке был истрачен весь годовой запас, и пришлось недостающий «инструментарий» выискивать в Феодосии. Это было веселое и задорное приключение молодости. Я также вел наблюдения и делал записи, но в отличие от Фрейда моя тема никого в обозримом пространстве не интересовала, кроме местных рыбаков, крутивших при виде нас пальцами у виска, да веселого поэта Генриха Сапгира с женой Кирой, специально приплывавших к нам на берег, чтобы подразнить шашлыками, приготовлением которых они там же и занимались. Но это ен^е дальше от психоанализа и от Фрейда, чем даже кокаин… Для меня уже тогда в моем воображении был важен не только сам голод и его окрестности, но — и прежде всего — условный или реальный слушатель или читатель. В воображении я представлял такого слушателя (или «читателя») на своем родном факультете психологии. Публикации в те годы казались для меня совершенно призрачными, и сюжетные линии моего «рассказа» обязательно касались физиологии органов чувств, общего самочувствия и конечной профилактической пользы. Голод выступал в роли «спасителя» здоровья, а я сам в качестве эффективного его проводника или менеджера (тогда такого слова в нашем лексиконе не было, стало быть, организатора, пособника и осуществителя). Лица, приближенного к далеким тайнам от медицины. Я работал на кафедре инженерной психологии.
Думаю, что в авторском воображении Фрейда фигурировал «читатель». В истории с кокаином есть что-то от детективного жанра. Проблемная завязка: принял снадобье и жизнь наладилась, все стало вокруг голубым и зеленым, легким и радужным. Но потом, конечно, проблема вернулась, возникла необходимость обратить внимание на нечто, поскольку это «нечто» в дальнейшем снова возникало, ну и т. д. Тяготение Фрейда к тонко завуалированной таинственности, которой проникнута история с кокаином, не имеет отношения к явной психопатологии, она прикрыта анестетической озабоченностью и личного порядка (как же, друг Фляйшль мучается), и общечеловеческого свойства: отыскать эликсир — победитель боли — значит прославиться в веках.