Стать Дикой. Ведущая волков
Шрифт:
Отдавшись во власть эмоций, я больше не слышала его за дверью. Я так и не дала разрешения войти, и он послушно остался снаружи. Спустя время низкий голос Ника, сливаясь с возмущенным женским, раздался где-то в глубине дома. Они о чём-то жарко спорили, но вскоре затихли, а я, исчерпав все силы, уснула прямо там, в крови, на жёстком полу.
В кои-то веки мне не хотелось вырываться из кошмаров, которые приходили, стоило нырнуть в объятия сна, возвращаясь в реальные. Но желудок оглушительно громко требовал пищи, сжимаясь в спазмах и не давая снова сомкнуть глаз. Поэтому я просто лежала, прижимаясь виском к деревянным половицам, и вслушивалась в звуки снаружи.
С моего места открывался
Внутри повисло странное опустошение, какое бывает после долгих часов рыданий. Но слёзы давно высохли. Зато всё тело ломило от усталости, а боль в плече стала неотделимой частью меня. Я так привыкла к ней, что уже и не помнила, как было раньше.
Решив, что достаточно полежала, изнывая от жалости к самой себе, медленно поднялась и на негнущихся ногах прошла ближе к окну. Кровать и столик по-прежнему громоздкой кучей валялись у двери, но у меня не было сил расставить всё по местам. К тому же, это вызвало бы много шума, а я меньше всего пока хотела напоминать о своём присутствии в доме.
Я наблюдала за беззаботными детьми, которые сидели у костра и увлечённо играли в резные деревянные фигурки, сделанные, судя по теням от огня, в виде животных. Маленькие деревянные лошадки, находясь в детских ручках, скакали по земле и прыгали через пламя. Их сопровождали искусно вырезанные модельки собак, кошек и других животных. Малыши были в восторге и не замечали никого вокруг. Я улыбнулась, вспоминая точно такие же игры в собственной деревушке. Сердце каждый раз сжималось от боли, стоило картинам прошлого вспыхнуть в голове, но я запрещала себе отсылать их прочь, потому что некому больше было о них помнить.
В кучке детей я заметила знакомое лицо и приникла ближе к стеклу, оставляя на нём запотевшие пятна от своего дыхания. Бойкая черноволосая девчонка с непослушными волосами что-то рассказывала другим девочкам и комично хлопала своими длинными тёмными ресничками. Она была самой крохотной из всех, хотя по возрасту все дети казались одинаковыми. Я бы не дала им больше шести.
Рядом с сестрой Николаса, оттеняемый костром, застыл огромный холмик в виде спящей овчарки. При виде собаки мои глаза загорелись сильнее. Ужасно захотелось присесть рядом и зарыться в её шелковистую шёрстку зонарного окраса. Время от времени собака приоткрывала сонные золотистые глаза и проверяла, на месте ли её маленькая хозяйка. С усталой улыбкой я наблюдала за ними, пока не услышала шаги за дверью. Улыбка сошла на нет, а сердце заколотилось где-то в горле.
Тихий стук в дверь, а потом она начала медленно открываться, с лёгкостью отодвигая сооружённую мной конструкцию и впуская яркий свет в мой маленький тусклый мир. Я продолжала стоять, напрягшись всем телом и кусая губы. Смотря в окно, но ничего за ним не видя.
В нос ударил притягательный аромат свежеприготовленного мяса, а также запахи лекарств и настоек, которые окончательно убедили меня в цели визита пришедшего. В личности этого человека я тоже не сомневалась с самого начала. Отражение в окне явило моему взору высокую фигуру Николаса. В одной руке он держал большую свечу, в другой – свёрток ткани, ботинки и деревянный поднос с мисками. Те, что лежали на столике с утра, с глухим стуком посыпались на пол, но Ник даже не обратил на них внимания, рассматривая моё опухшее лицо и окровавленную одежду, отражающуюся в толстом стекле. Я лишь мимолётно встретилась с ним взглядом и снова переключила внимание на группу у костра.
Дверь бесшумно закрылась, отгораживая нас от остальной части дома, которую
я пока не успела изучить.Временно поставив принесённое на пол, мужчина молча вернул мебель на место. Он с такой лёгкостью поднял кровать, будто она весила не больше одной из принесённых им мисочек, когда я чуть не надорвалась, придвигая её к двери. Мышцы на его руках при этом впечатляюще напряглись, и я яростно одёрнула себя, злясь, что вечно обращаю на это внимание.
Закончив, Николас еще немного потоптался, очевидно, думая, что сказать, или, наоборот, чем занять себя, чтобы не говорить.
– Всё готово, – наконец сообщил он.
Я незаметно вздохнула, собираясь с силами, повернулась и присела на край кровати, который как раз доходил до начала окна, так что я вновь могла обратить своё внимание на улицу без необходимости поворачиваться к Нику. Но оказалось, что это было моим самым опрометчивым решением, потому что стоило мужчине присесть сзади, как его и мое отражения тут же показались в стекле. Но я не стала закрывать глаза, вопреки своему желанию. Он больше не увидит меня слабой.
Но куда проще было договориться с самой собой, нежели прийти к согласию со своим телом. Если в голове мне и удавалось навести сомнительный порядок, то тело предательски выдавало дрожь страха, которая усилилась, как только пальцы Николаса коснулись завязок на задней стороне платья. А сердце стучало так громко, что мужчина наверняка должен был слышать.
– Ты боишься, – тихо произнёс он, убирая руки и заглядывая в мои отражающиеся глаза.
Я ничего не ответила, не став отрицать или соглашаться. Но само молчание дало более ясный ответ.
Он тяжело вздохнул и склонил голову набок, продолжая смотреть.
– Я ничего тебе больше не сделаю, клянусь. Понимаю, ты не хочешь видеть меня, и я бы не стал заставлять, но моя мать сейчас осматривает заболевшего ребёнка. Скорей всего, она проведёт с ним всю ночь, а твоими ранами нужно было заняться еще в полдень, – медленно объяснил он, безуспешно пытаясь встретиться со мной взглядом. – Но если тебе страшно, я могу уйти, только скажи.
Было страшно и больше всего мне сейчас хотелось снова остаться в одиночестве, но…
– Мне больно.
Эти едва слышные слова были единственным ответом, слетевшим с моих губ. И крылось за ним многим большее. Если бы я попыталась сейчас себя представить, то увидела бы лишь сгусток крови, в котором размылась грань физического и духовного.
Ник хмуро кивнул, принимая его, и начал развязывать тесёмки. Они тянулись до самого низа спины, но он не стал распускать их до конца, оставив обнажёнными лишь места порезов от кнута и плечи. Пропитавшиеся старой и свежей кровью бинты быстро оказались на полу. Я почувствовала себя совсем беззащитной и задышала слишком громко и часто, чтобы мужчина не заметил, но он предпочёл промолчать.
Шорох тканей стих, Ник шёпотом выругался и замер за моей спиной. Я наконец отважилась посмотреть на его отражение и увидела, как он сжал губы.
– Придётся распустить те нити и зашить заново.
Я прикрыла глаза и молча кивнула, готовясь к боли, которая последовала уже при промывании.
Долгое время мы сидели в напряжённой тишине.
– Фрейя, – вдруг тихо вздохнул он, вытягивая из раны чёрные от крови нити. – Мне жаль. То, что я сделал… Было отвратительно. Ты через столькое прошла. Я должен был отнестись с пониманием и вести себя сдержаннее. До сих пор поражаюсь, как тебе удалось так быстро вывести меня из себя. Обычно для этого требуется гораздо больше времени. Я практически не понимал, что делаю. Знаю, звучит, как глупое оправдание, но так и есть. Тогда в моём представлении всё было совсем иначе. Я хотел напугать, да. Хотел показать, что случается, Фрейя, когда не отдаёшь отчёта своим словам. Но я совершенно не желал делать тебе больно и вызывать такой ужас, – наши глаза всё же встретились. – Я ошибся. Прости меня.