Старое русло
Шрифт:
Не поднимая головы, он прислушался. Земля еще отдаленно гудела, потревоженная в утреннюю рань колесами автомашины; гул удалялся и совсем затих.
Упираясь руками о землю, Алибек тяжело поднялся. Машина давно скрылась за поворотом. С восходом солнца проснулся и ветер, он усиливался, ворошил сухой песок, засыпая рубчатые следы колес.
Мир не мог после этого оставаться таким, каким он был до сих пор, — Алибека не удивило бы внезапное исчезновение лобастой крепостной стены старого городища, обнаженно возвышающейся над крутым берегом Куван-Дарьи; пожалуй, не удивился бы он и тому, если бы лагерь экспедиции вдруг исчез с глаз и следы его
Но ничего вокруг не изменилось. Над лагерем вился дымок, ветер подхватывал его и, раздернув, кидал на берег. Слышалось позвякивание лопат — землекопы, вероятно, уже позавтракали и собирались на работу. Чернела выступавшая полукругом над берегом крепостная стена. Возле нее стоял Жакуп и, приложив к глазам руку, всматривался в даль пустыни, отыскивая своих верблюдов. Послышался гул — высоко в небе летел на Москву ташкентский самолет. Солнце улыбалось, его косые лучи не попадали в русло, оно лежало перед Алибеком широкой извилистой тенью.
Не было в этом мире иного пути, как идти к людям, что поднимались на берег, неся на плечах, будто винтовки — штыками вверх, высветленные о землю лопаты, сверкающие на солнце…
Письмо
«… Я сказал, что напишу. Вы не ответили. Решился на это письмо и не знаю, что оно доставит вам — досаду, огорчение?.. Но прошло больше месяца, как мы расстались, — за это время могло что-то измениться, время вносит ясность в казавшееся ранее непонятным, странным и даже страшным…
До конца экспедиции работал на раскопках. Жакуп говорил: «Боль души лечат работой», — и я принимал это лекарство в солидных дозах. Экспедиция задержалась, только позавчера мы возвратились в Кзыл-Орду и сейчас заняты упаковкой и отправкой на станцию археологических материалов. «Виновником» задержки оказался я. Вот что произошло.
Когда уже всем казалось, что в «Улькен-асаре» больше не найдется ничего интересного, и землекопы считали этот день последним рабочим днем в экспедиции, моя лопата неожиданно выбросила небольшую деревянную дощечку, полусгнившую с одной стороны; другая сторона ее была отполирована, пропитана до глянца раствором и хорошо сохранилась, на ней ясно виднелись какие-то знаки, должно быть, буквы.
Надо было видеть, как обрадовался этой находке ваш отец!
Ведь до сих пор в «Улькен-асаре» не попадалось ни одного рукописного документа, а это был документ в четыре слова, бирка. Профессор распорядился продолжать с величайшей осторожностью раскопки. Сам он и Григорий Петрович тоже взялись за лопаты.
В глубине «Улькен-асара», там, где стоял дом со «светелкой», мы обнаружили архив древнехорезмских документов — на дереве, коже и кости. Они хранились в больших глиняных сосудах, которые впоследствии раздавило обвалом потолка здания. Документы на коже «фрагментировались», как говорят археологи, — распались, многие пришли в негодность, истлели в земле. Но многие сохранились настолько хорошо, что расшифровать их будет нетрудно, — так говорит Григорий Петрович, специалист разгадывать загадки. Он уже утверждает, что древнехорезмский язык близок к согдийскому, а Николай Викентьевич, кроме того, считает его сродни современному осетинскому.
В этих вещах я не разбираюсь. Но хорошо знаю и чувствую, что с того момента я сроднился с археологией.
В истории с документами Николай Викентьевич видит мою заслугу, так же как и в спасении во время бури ящика с золотом. Так это или не так — дело его, важно вот что: когда документы полностью расшифруют, — какие интересные, еще неведомые нам страницы истории они откроют!Еще Николай Викентьевич сказал: «Вы, Алибек, были неудачным кладоискателем; верю — будете удачливым археологом».
Напоминание о кладоискательстве пришлось мне не по душе. Но сейчас надо вести этот разговор, как ни тяжело: только я осмелился однажды заикнуться о поисках сокровищ — вы сразу же отвернулись, возненавидев меня.
Вы не бросите письмо, не дочитав, — не правда ли?
Говорят, виноватую голову и меч не сечет. А может быть, голова моя и не так виновата, как подумалось вам?
Много лет я постоянно испытывал горечь и обиду от сознания того, что я сын басмача, проклятого народом. Моя мать перед смертью, должно быть, чувствовала больным сердцем, как тяжело мне придется в жизни, потому и просила не отдавать в семью родичей, а отдать в детдом. Но от этого не стало мне лучше. Среди детдомовских ребят были дети тех, что погибли от руки басмачей.
Я знал от матери, кто мой отец, и скрывал это от своих товарищей, старался дружить с ними. А сердце кровью обливалось…
Но сколько можно скрывать, делать вид, что меня это не касается?.. Кое-кто из взрослых знал, узнали и дети. Немало терпел я обид.
Очень хотелось прослыть верным товарищем, честным человеком. Я мечтал о подвиге. На войну меня не взяли, несмотря на просьбы: нужен был на железной дороге, она работала с огромной нагрузкой.
И вот неожиданно вернулся отец — не обрадовался я этому, хотя знал, что он прощен за прошлое. Странное завещание удивило меня, вызвало любопытство. Потом я долго сидел на берегу Сыр-Дарьи, обдумывая, как поступить.
Я не испытывал корыстолюбия — откуда бы оно во мне? Взять золото, драгоценности, на которых кровь людей, воспользоваться тем, что отнято у родителей моих товарищей по детдому, — нет, этого и в мыслях не было.
Единственное, чего хотелось — никогда не слышать слов: «У него отец был басмач». Теперь-то я лучше знаю, что слишком навязчива была эта мысль и не стоило многие годы так мучиться: я не отвечаю за преступления отца. Но ничего не мог поделать с собой, душа была травмирована и с острой болью реагировала на малейшее проявление недоверия товарищей по работе и учебе.
После долгих раздумий пришло решение — взять сокровища Джунаид-хана и сдать в госбанк, до последней монеты все, что окажется в развалинах возле сухого русла Куван-Дарьи, — пусть их будет на миллион, ка пять, на десять, на сто миллионов рублей. Пусть на эти деньги выстроят хорошие дома для сирот, оставшихся после войны, — с полным их обеспечением!
Как видите, цель была благородная.
А путь к ней? Я скрывал, обманывал… Таким путем вообще ничего хорошего нельзя добиться.
Стоило мне рассказать о сокровищах вашему отцу или Жакупу, как все выяснилось бы: сокровищ давно нет, их взял двадцать пять лет назад отряд краснофлотцев под командованием Н. В. Стольникова и сдал в казну; при этом краснофлотцы спасли жизнь Жакупу, который видел, как басмачи прятали тюки в развалины старого городища, они чуть не убили его.
Надо было мне идти в экспедицию с честным намерением работать — тогда не обрушился бы на мою голову град несчастий, и одно самое тяжелое…