Старина четвероног
Шрифт:
Снижаясь, самолет кружил над островом, и нам открылась полная панорама. Несмотря на мглу, я сделал в вентиляционные окошки несколько снимков. Вот Паманзи, дома Дзаудзи, небольшое озерцо и крохотное суденышко возле пристани. Что-то подсказало мне, что это судно Ханта… Сердце отчаянно колотилось, меня чуть не силой заставили сесть и пристегнуть пояс. Напоследок я успел заметить посадочную площадку. Маленькая, неровная — просто чуть возвышающийся над морем круглый мысок, который еще недавно был коралловым рифом. Судя по волнам, дул норд-ост силой около двух баллов. Нам предстояло садиться со стороны моря, а в конце площадки возвышался пригорок.
Прыг-прыг-прыг! Отличная посадка на такой дорожке… Но едва самолет остановился, как разверзлись хляби небесные. Все заслонила стена ливня, видимость ограничивалась несколькими метрами. Фюзеляж
Дождь прекратился внезапно, будто завернули кран. Туман рассеялся, на плоском коралловом мыске показались бегущие фигуры. Открылась дверь, меня обдало жарким воздухом, я увидел лицо Ханта. На мгновение я онемел, затем в каком-то исступлении воскликнул:
Где рыба?
Хант, словно прочитав мои мысли, ответил:
Не волнуйтесь, это самый настоящий целакант, совершенно точно.
Мне сразу стало легче, однако волнение не проходило. В следующий миг я стоял на земле, мне представляли различных французских чиновников, но я ничего не видел, думал только о рыбе.
Она на моем судне, — сказал Хант.
Какое счастье! Пусть это во французских водах, но судно Ханта юридически не является французской территорией, значит, формально нас никто не обвинит в том, что мы забрали рыбу французов. И вообще, целакант (если только это он) по праву мой! В моем состоянии одержимости я чувствовал, знал, что шестеро южноафриканцев, прилетевших со мной, в случае необходимости помогут мне отстоять мои права.
Я проверил, со мной ли фотоаппарат и другие необходимые предметы, и мы пошли к маленькому домику на краю площадки, где ждало несколько автомашин.
Где ваше судно? — спросил я Ханта.
Острова Майотта и Паманзи в Коморском архипелаге. Стрелка показывает, где сел самолет
У пристани, — ответил он. — Но мы сперва должны поехать к губернатору, он вас ждет. Это необходимо, — быстро добавил он, видя мою реакцию. — Прошу вас, хотя бы ради меня. Мы будем там недолго.
Я часто страдал от этой необходимости соблюдать этикет, но на сей раз мои мучения превзошли все, что когда- либо было ранее. Пытка, агония… Я кипел, в душе бушевало пламя. К черту все формальности! Не для того я все перенес и совершил столь далекое путешествие, чтобы в критический момент обмениваться любезностями с губернатором. Мне нужно лишь одно: увидеть рыбу, убедиться — дурак я или пророк. Но благоразумие победило, пламя в душе угасло, я снова Стал homo sapiens. Мы проехали по извилистой дорожке между домами и деревьями, остановились возле двухэтажного деревянного здания губернаторской резиденции, поднялись по залитым солнцем ступенькам крыльца, прошли веранду и очутились в большом (и темном после яркого света на улице) помещении, где стояли какие-то расплывчатые фигуры. Меня по всем правилам представили губернатору и его супруге. С помощыо переводчика я познакомил губернатора с экипажем самолета. Моих знаний французского языка достаточно для научной работы, но разговаривать на нем мне приходилось мало. Большинство португальцев знают французский, и я подумал, что губернатор, может быть, говорит по-португальски. Не очень-то логичное заключение; во всяком случае, когда я обратился к нему на этом языке, он ничего не понял. Я решил, что аналогичный эксперимент с немецким языком будет неуместен; мы продолжали объясняться с помощью Ханта и переводчика.
У стены стоял длинный стол, загроможденный бутылками и всевозможными деликатесами. Нас подвели к столу, но больше я не мог терпеть. Вежливо, но решительно я сказал, что мы чрезвычайно благодарны его превосходительству за любезность и гостеприимство, однако я проделал долгое и утомительное путешествие и хотел бы первым делом посмотреть рыбу. Не разрешит ли он нам вернуться сюда немного позже, когда мы будем в состоянии лучше оценить его исключительное радушие? Мы обернемся мигом. Последовало некоторое замешательство, но мое лицо выражало непреклонную решимость, и все мы, в том числе губернатор, двинулись дальше. На машине мгновенно добрались
до бетонной пристани, у которой стояла шхуна Ханта. С трудом нам удалось пробиться сквозь толпу праздных островитян. Хант указал на длинный ящик на палубе возле мачты. Вот ящик вынесли на крышку люка и поставили у моих ног, на высоте сантиметров тридцати над палубой. Хант снял крышку, я увидел слой ваты. Неодолимый страх сковал мои члены, я не мог ни говорить, ни двигаться. Все смотрели на меня, а у меня рука не поднималась поднять вату. Наконец я сделал знак, чтобы рыбу открыли. Хант и один из матросов подскочили, словно пронзенные током, и убрали белую пелену.Силы небесные! Он, точно! Характерные бугорки на крупной чешуе, костистая голова, плавники с шипами. Это он! Малан не будет жалеть, что помог мне. Слава богу! Самый настоящий целакант. Я опустился на колени, чтобы лучше видеть, и, гладя рыбу, вдруг ощутил, как на мою руку падают слезы. Я плакал и ничуть этого не стыдился. Четырнадцать лучших лет моей жизни были отданы поискам — и не зря, не зря! Вот он, целакант, нашелся наконец!
Вдруг я протрезвел. Время идет! Блов предупредил, что надо скорее вылетать обратно, иначе погода может вообще нас не выпустить. Он был прав, я знал это, знал, что надо действовать быстро и четко. Я попросил извлечь рыбу из ящика, расставил главных действующих лиц и сделал несколько снимков. Затем пять минут посвятил осмотру рыбы. Мне было не так-то легко сосредоточиться. Я очень волновался, к тому же сказывалась реакция после всех тревог и переживаний. Понятно, меня озадачивало отсутствие присущего целакантам первого спинного плавника и «второго» хвоста. Но это был настоящий целакант, пусть даже отличный от ист — лондонского, вероятно, представитель другого рода и вида.
Я попросил уложить рыбу на место. Хант оживленно беседовал с летчиками, теперь он зазвал меня и Блова в свою каюту и извлек откуда-то бутылку виски — отметить событие. Блов, вероятно, не отказался бы от доброго глотка, но должен был довольствоваться минимальной дозой. Я развел каплю виски в стакане воды, чтобы составить им компанию.
Я жаждал получить сведения и обрушил на Ханта стремительный град вопросов, требуя мгновенного ответа. Хант человек сообразительный, и вскоре я знал все, что меня интересовало. Губернатор несколько раз заглядывал в каюту, но мы его не замечали. Блов дважды заходил напомнить, что надо спешить с вылетом. Низкие тучи грозили неприятностями, то и дело шел дождь.
Я сказал Ханту, что рыба должна получить научное наименование и что я, считая нужным воздать должное его заслугам, остановился на Malania hunti. Он спросил, нельзя ли как-нибудь «прилепить» французов. Это для него очень важно, от хороших отношений с ними зависит его благополучие. Я ответил, что можно исключить его фамилию и назвать рыбу Malania comorae или anjouanae. Взвесив все обстоятельства, он сказал, что ему, конечно, очень лестно быть отмеченным таким образом, но уж пусть лучше будет Malania anjouanae… Я согласился очень неохотно и лишь потому, что он настаивал.
Уже тогда было ясно (потом это стало еще очевиднее), что положение Ханта не из простых, и я был готов на все, чтобы его поддержать. Я сказал, что могу через него, как моего представителя, предложить еще 100 фунтов за следующего целаканта; если благодаря этому во французских водах поймают еще один экземпляр, его надлежит передать французам. Это же я собирался сказать губернатору. Хант горячо одобрил мой план, надеясь, что это поможет умилостивить тех, кто считает себя обиженным или уязвленным.
До резиденции губернатора было всего около 500 метров, и я предпочел пройтись пешком, так как хотел сделать еще снимки. Драгоценный ящик положили на грузовик; Хант обещал, что целаканта доставят прямо на летное поле. Как же мне не хотелось с ним расставаться! Не дай бог с ним случится что-нибудь!
Поднявшись по ступенькам на пристань, я обернулся и еще раз внимательно посмотрел на аккуратную шхуну Ханта, которая сыграла немаловажную роль в этой захватывающей истории. Она была его домом, его жизнью, и он держал ее в чистоте и порядке, что редко можно увидеть на других судах подобного рода. Я подумал, что если бы Хант родился в другом веке, он все равно жил бы на море, но был бы не купцом, а бесстрашным открывателем. Он и Блов сразу «спелись»; Блов по секрету сказал мне, что был бы не прочь попутешествовать с Хантом. Я не знал, что ответить, так как хорошо представлял себе жизнь на борту такого маленького суденышка в тропиках.