Старая армия
Шрифт:
— Вор, выходи!
И он вышел…
В обоих случаях до суда дело не довели, считая, что слишком большой позор лег бы на школу. Юнкеров отчислили в свои полки, сообщив туда, что они навсегда лишены права поступления в какое-либо военное училище.
При отсутствии планомерного воспитания в школе можно было бы думать, что она обрабатывала своих воспитанников только внешне и технически, не затрагивая их мировоззрения…
Но этого не случилось.
Вся окружающая атмосфера, пропитанная бессловесным напоминанием о долге, строго установленный распорядок жизни, постоянный труд, дисциплина внешнего оказательства и внутренних отношений; традиции училища — не только ведь школьнические, но и разумно-воспитательные,
Военный уклад перемалывал все те разнородные социально, имущественно, духовно элементы, которые проходили через военную школу. Без видимых воздействий, он делал военную среду весьма маловосприимчивой и к проникновению в нее революционных течений. Помню один эпизод. Студент Петербургского университета Н. Н. Лепешинский — брат известного соц. — демократа, сосланного в конце 90-х годов в Сибирь, был исключен из университета за революционную деятельность, без права поступления в какое-либо учебное заведение. Словом — с волчьим билетом. Лепешинский сжег свои документы и держал экзамен за среднее учебное заведение экстерном, в качестве получившего домашнее образование. Получив свидетельство, поступил в Московское училище.
После нескольких месяцев пребывания в училище, где Лепешинский учился и вел себя отлично, вызвали его раз в канцелярию, к инспектору классов, капитану Лобачевскому.
— Это вы?
Лепешинский побледнел: на столе лежал проскрипционный список, периодически рассылаемый министерством народного просвещения заинтересованным ведомствам, и в нем — подчеркнутая красными карандашом его фамилия…
— Так точно…
— Ступайте!
И больше ни слова.
Велика должна была быть уверенность Лобачевского в своем знании человеческой души и в «иммунитете» московской школы. Лепешинский окончил благополучно училище и вышел во 2-ю артиллерийскую бригаду. Кроме большого скептицизма, ничто не обличало его прошлое. Служил исправно, в японскую войну дрался доблестно и был сражен неприятельской шимозой.
Военный уклад имел и иные, исторического масштаба последствия, о которых человек другого лагеря, вряд ли склонный идеализировать военный быт, говорит теперь:
«Интеллигент презирал спорт так же, как и труд, и не мог защитить себя от физического оскорбления. Ненавидя войну и казарму, как школу войны, он стремился обойти или сократить единственную для себя возможность приобрести физическую квалификацию — на военной службе. Лишь офицерство получило иную школу, и потому лишь оно одно оказалось способным вооруженной рукой защищать свой национальный идеал в эпоху гражданской войны»{«Современные записки», № 39. Статья Г. Федотова «Революция идет».}.
Ранней весной приехал неожиданно в училище командующий войсками, генерал Драгомиров. С волнением и любопытством бежали мы на плац, вызванные по тревоге, в особенности первокурсники, еще не видавшие популярного в России генерала и грозного начальника.
Выстроился батальон (две роты). Из подъехавшего экипажа вышел, грузно опираясь на палку — результат ранения в ногу в турецкую войну — человек, будто только что сошедший с картины Репина «Запорожцы». Так и казалось, что подойдет вот и окликнет:
— А что, хлопцы, есть еще порох в пороховницах?
Но вместо этого:
— Здорово, господа юнкера!
— Здра… жела… ваше… ство!
— Покажите, полковник, батальонное ученье.
Среди нашего начальства замешательство:
пока по программе пройдены только взводные ученья; половина юнкеров не участвовали ни разу даже в ротном… Но оробевший начальник училища не рискнул доложить. По команде старшего ротного, подполковника Д., батальон начинает перестроения, сбивается и путает. Грозно сдвигаются брови у командующего, нервно постукивает палкой о землю. Что-то кричит, чего за топотом шагов и гулом команд нам не слышно.— Батальон, стой!
— Уберите вы из строя этого танцора! — крикнул командующий, указывая палкой на одного из взводных офицеров.
Это была незаслуженная обида: офицер, тяжело контуженный во время турецкой войны, страдал судорожным подергиванием головы… Начальник училища доложил, и Драгомиров, подозвав офицера, извинился перед ним. Случай — редкий. Ибо генерал имел вообще обыкновение ругаться, не щадя офицерского достоинства, в присутствии подчиненных.
Двинули батальон опять. Ученье идет плохо. При захождении взводами строй наш разорвался совсем.
— Батальон, стой!
— Прочь! Не желаю смотреть! Даю вам две недели сроку.
Уехал. Мы уходили, прогнанные с плаца, понуро опустив головы, с чувством несправедливой обиды. Осрамит нас на весь округ, распишет в приказе… Все училище в течение двух недель жило нервной жизнью. Но, видимо, дело разъяснилось: приказа не последовало, а через две недели произвел нам смотр начальник штаба округа— Михаилу Ивановичу было, видимо, неловко — и нашел все в отменном порядке.
Вообще, все в училище искренно считали, что командующий нашего училища не любит и в оценке юнкеров несправедлив. Такое мнение держалось и в позднейших выпусках. Однажды — года через два после нашего выпуска — Драгомиров уехал со смотра, не простившись, а к фронту юнкеров, отделившись от свиты, подъехал генерал Шимановский и громко объявил:
— Командующий войсками желает училищу совершенствоваться!
Страшная обида и уныние.
Другой раз, после окончания смотра, генерал Драгомиров обратился к батальону юнкеров с такой оригинальной «благодарностью»:
— Удовлетворительно!
Только «капралы» да несколько юнкеров поробче ответили:
— Рады стараться, ваше-ство!
Все остальные молчали. Генерал Драгомиров разнес начальника училища за то, что юнкера «не умеют отвечать». И вдруг Лавров, смиреннейший перед начальством Лавров, покраснев и тяжело дыша, к неописуемому изумленно и удовлетворению юнкеров, докладывает:
— Это потому, ваше пр-ство, что юнкера не привыкли к такой оценке. Они учатся всегда или «хорошо», или «отлично».
Но изумление выросло еще больше, когда грозный командующий не возразил ничего. Поглядел на Лаврова из-под нависших бровей и уехал.
Летом, в последний мой лагерный сбор, батальон училища участвовал в производившемся впервые ученье с боевыми патронами и стрельбой артиллерии через головы пехоты.До этого драгомировского нововведения, из-за опасения несчастного случая, впереди батарей, в огромном секторе артиллерийского обстрела, пехота не развертывалась. Этим искажалась совершенно картина действительного боя. Артиллеристы, видимо, несколько нервничали, и снаряды падали иногда не туда, куда следовало, разрываясь в опасной близости от нас. Но в общем стрельба и маневр прошли удачно, и командующий в отличном расположении духа садился в экипаж, где его поджидал приехавший с ним Бродский — известный киевский сахарозаводчик и обычный карточный партнер Михаила Ивановича.
— Юнкера, ко мне!
Бросились к экипажу, окружили командующего. Тяжело пыхтя, подошел скорым шагом и начальник училища.
— Ну вот, и под огнем побывали. Не страшно было?
— Никак нет, ваше высокопревосходительство!
— И в бою не многим страшнее. Бессмысленно учить не так, как это делается на войне. А без риска и… чихнуть (генерал выразился резче) иной раз нельзя… Отлично юнкера учились, чем бы их побаловать? — обратился он к генералу Лаврову.