Шрифт:
Пролог
I. Трое у разрушенного храма
Темные тучи мрачно сгустились над скалами. Грозовые облака клубились, гневно сверкая ослепительными вспышками молний. Злобно завывал ветер, заставляя колыхаться и идти рябью темные морские просторы. Горы на побережье высились молчаливыми серыми исполинами, защищая полуразрушенные колонны древнего храма на краю Ойкумены, там, где кончалась земля и начиналась бескрайняя водная пучина.
Три фигуры в балахонах стояли в круге из черного вулканического стекла — обсидиана. В серой дымке тумана они выглядели бесплотными тенями, призраками прошлого, снова вернувшимися на грешную землю.
—
Три пары глаз устремились на пульсирующую жаром сферу. Она, то ярко вспыхивала, то обессилено затихала, мигая алыми прожилками и пробегающими по поверхности золотистыми искорками. Инферия — древний артефакт, вобравший в себя пылающий жар солнца, неистовую ярость огня, черную бездну Тьмы и сияние ослепительного Света. Осколок вулканического стекла, преобразованный в сгусток волшебной энергии, великими магами прошлого. Он позволял управлять стихиями, заглянуть в самые потаенные уголки человеческих душ, пробраться в любое место мира. Инферию берегли как зеницу ока и использовали крайне редко, чтобы не дать Черным почувствовать эманации одного из трех великих артефактов прошлого и не лишить драгоценную реликвию божественной мощи.
В глубине сферы мелькали и появлялись картинки. Все они изображали стройного юношу в разные моменты жизни. Он беззаботно смеялся в компании веселящейся молодежи, грустил под проливным ливнем, когда хмурые насупленные люди с печальными лицами опускали лакированный гроб в яму. Что-то сосредоточенно писал, поглядывая в играющий бликами света экран. Сюжеты из жизни парня появлялись и исчезали, хранители напрягались, пытаясь уловить в юноше искру Сосредоточия, способную преобразовывать ткань мира, но ничего не находили.
— Он наш последний шанс, — прошептал человек стоящий посередине. Он окинул капюшон назад, обнажив морщинистое изнеможенное лицо. — Или наш мир поглотят Темные.
Карие глаза старика, сверкающие фанатичной верой заворожено следили за вспыхивающими и гаснущими алыми прожилками в глубине сферы, кровавым ореолом укутывающими красивое лицо парня.
— Надо действовать, — капюшон слева опустился назад, являя миру измученное лицо старухи. — Его надо вытаскивать в наш мир. Пока ещё не поздно. Только новое воплощение Великого Героя может остановить тяжелую поступь легионов Тьмы. В его жилах течет легендарная кровь величайших магов и как только она проснется, у нас появится шанс… Но цена может быть слишком высокой…
— Мы связаны клятвой, — вмешался в разговор третий, откидывая капюшон назад. Шипящий низкий голос, усиленный эхом, прокатился по пещерным сводам шелестом сухих листьев. Крепкий мужчина с побелевшим рваным шрамом, наискосок пересекавшим лицо от щеки до лба, выглядел темным демоном, восставшим против хозяина. — У нас больше никого нет. Только он может уничтожить проклятую кровь Таррэс.
Мужчина приблизился к сфере. Вгляделся, словно пытаясь проникнуть в душу парня. Картинка померкла, сменившись другой. Теперь парень сидел за рулем красного спортивного автомобиля. Рядом с ним, облокотившись на кожаное сиденье звонко смеялась девушка. Блестящие длинные чернык локоны задорно развевались, подхваченные воздушным потоком из открытого окна.
— Он ничего не помнит, — горько вздохнул мужчина. — Душа спит. Надо его возвращать. Время настало.
— Мы можем не справиться, — шепот старухи был еле слышен. — У нас мало сил. Мощь, способная сдвигать скалы, поднимать гигантские волны, способные затопить города и ураганы, сносящие всё живое на своем пути, сгинула в прошлом. Остались последние капли Искры, отголоски былых лет нашего могущества.
— Тогда станем вратами, — старик небрежным движением откинул седую прядь, упавшую на морщинистый лоб и гордо выпрямился. —
Соединимся в цепь, чтобы вернуть Аллариса в наш мир. Своими жизнями дадим миру шанс на выживание, ведь он наше дитя.Последние слова эхом прогремели по залу и затихли, растворившись во мраке. Три фигуры снова накинули капюшоны и взялись за руки, образовав цепь вокруг сияющей сферы.
Спустя мгновение вязкая тяжелая тишина взорвалась хриплыми голосами с каждой секундой становящимися всё громче. Над магической сферой в едином порыве взметнулась цепь рук.
— Аэрос, стес, хабат, эрх, эк, маат.
Сфера помутнела, затем почернела и снова брызнула ослепительной вспышкой. Шар начал пульсировать, сначала незаметно, потом всё больше и больше, напоминая отчаянно бьющееся огромное черное сердце. По сводам пещеры сначала тихо, потом все громче и громче, прокатилось ритмичное «бом-бом-бом». Обсидиановое стекло с вплетениями звездной руды неожиданно рассыпалось в пыль. Поднявшийся огненный вал поглотил упавшие сломанными куклами тела Хранителей. Лишь последний предсмертный вздох шелестящим эхом пронесся по сводам пещеры:
«Мы ушли в вечность. Чтобы воссиял Свет, и сгинула Тьма. Ради Аллариса, ради Альмерии»…
II. Макс и Катя. Окрестности Сочи.
Красный «мустанг» кометой летел по пустой асфальтовой дороге.
— Куда ты повернул? — зло фыркнула Катя. — У тебя со слухом проблема? Хоть в навигатор глянь! Я же говорила, ещё пару километров прямо. Разворачивайся и давай обратно! Алло, Макс, прием, как слышно? Говорю же, разворачивайся!
— Извини, — вздохнул парень, продолжая следить за дорогой. — Хотел сделать тебе сюрприз. Тут среди гор такое озеро красивое. Романтика. Думал, зависнем там на некоторое время. Я палатку с собой прихватил, мясо, закусок всяких.
— В туалет под кустики бегать, от комаров отмахиваться, чесаться как лишайная, спать в тонкой палатке, и дрожать от холода, а по тебе муравьи и жуки ползают? — скривилась девушка. — Так себе романтика на самом деле. Я подобным по самые гланды сыта. Романтика, Макс — это другое. Рим, паста, бокалы итальянского вина, вечерние огни Вечного города на веранде, или апартаменты с панорамными окнами Бурдж-Халифа, бассейны с изумрудной водой, музыкальный фонтан, дорогие рестораны Дубая — вот это романтика настоящая, а не твои унылые озера в заднице мира.
— Чего ты такая злая, Катюш? — Макс искоса глянул на девушку. — Может, перестанешь из себя стерву корчить? Ты же на самом деле добрая и отзывчивая. Я же всё вижу: бездомных собак и котят подкармливаешь, в детдом постоянно конфеты и подарки малышам возишь.
— То кошкам и собакам. Знаешь выражение, чем больше узнаю людей, тем больше я люблю животных, — фыркнула девушка. — А детдомовские в своё время меня сильно выручали. Поэтому и помогаю, потому что могу.
Катя замолчала, погрузившись в воспоминания.
«Школу жизни, я, конечно, прошла, не дай бог каждому. Это ты сейчас перед собой видишь ухоженную, острую на язык, стервозную преуспевающую девицу. А вот поживи небольшом депрессивном городе у черта на куличках, где безработица и пьянство, при измученной безденежьем матери, в одиночку тянущую отца-инвалида и двух дочек, посмотрела бы я на тебя. На всю жизнь запомнила перловку, гречку, затасканные шмотки, когда постоянно приходилось дырки латать. А во дворах банды отмороженных девок и пацанов. Главари — отсидевшие и судимые, чем больше, тем авторитетнее. Не войдешь в чью-то команду, плати. Не будешь платить — изобьют, искалечат, унизят и будут издеваться, как захотят. А я ввязываться в этот движ не хотела принципиально. Позволять себя избивать и ломать морально тоже не выход. Пришлось первое время с гвоздем-соткой постоянно ходить, потом держать при себе железную расческу с одним маленьким секретом — под пластмассовой ручкой спрятано лезвие, чтобы отбиться, если нападут. Все равно не всегда помогало. Если бы не детдомовские, с которыми подружилась, сломали бы меня через колено. Только этого я тебе никогда не расскажу. Пусть это останется в самых темных закоулках моей души. Тогда поняла одну важную истину: хочешь выгрести из дерьма, в которое окунула жизнь — будь сильной. Паши как проклятая, получай знания, зарабатывай авторитет. Потом всё это будет уже работать на тебя».