Сполохи детства
Шрифт:
Я помню, как привычно смотрел в окно школьного класса — разворачивалась, прорастала зеленью жизни новая душистая весна — и думал, что пацанов из Банды пора валить. Всех до одного. К тому моменту отношения наши окончательно испортились. Я жалел, что когда-то знал их, что был у Рыжего на особом счету. Увидев, что я сознательно от них отдалился, и уловив чутьем зверя, что я ими брезгую, он меня возненавидел. С определенного момента я стал ощущать исходящий от них запах опасности. Интуиция подсказывала — что-то надо делать. При этом опасность веселила, будоражила кровь. Есть у меня бесшабашное звено в хребте характера, очень мешает порой, потому что иду навстречу зверю, когда надо бежать…
Когда тебе четырнадцать, смерть кажется
Это потом, когда с похмелья сердце начнет колотить и трепыхаться подранком, и дыхание замрет, вдруг почуешь — что же это, я же могу так в любой момент умереть, страшно, ребята, может таблеточку или укольчик, а то я ведь, чего доброго, эдак загнусь… Но пока обдумываешь всерьез, сидя в школьном классе, что, пожалуй, надо выбирать, с кого начать. Завалить бы, конечно, их всех разом. Но так не получится. Хотя заслужили. Мне будет с тех пор все время виднеться в уголке сознания изнасилованная ими, доведенная до самоубийства глупая девочка — сама лезла, и Володя Камышин с твердыми уголками губ, так и не сдавшийся, не утративший достоинства, и кричащий от боли мальчишка-скрипач, слабый и беспомощный, и старик Лукошкин, сидящий на скамеечке возле сгоревшей голубятни — теперь уже навечно застывший возле нее, а еще перекошенные злобой и презрением к людям их лица — с годами все более самодовольные и злые… какие-то бесцветные лица, с нарисованным на них выражением вечной скуки, как театральные маски, только еще более неживые…
После того мрачного момента, когда я оказался в больнице, уже в весьма зрелом возрасте, я спросил доктора — как у меня дела? Пребывая при этом в полной уверенности, что дела мои плохи.
— Я помогу вам, — сказал добрый доктор, веселый человек с вечной улыбкой на губах, — справиться с главной задачей — пережить своих врагов.
— Что это значит? — решил я пошутить. — Я проживу настолько долго, что они умрут от старости? Или вы прямо сейчас займетесь их устранением?
Доктор радостно рассмеялся.
— Чувство юмора, вот что помогает жить! — Хлопнул меня по плечу. — Не переживайте. Медицина все время идет вперед. Ваши проблемы с давлением давно уже не проблемы. После того, как пропьете курс лекарств, правда, он рассчитан на полгода, вполне возможно, что лекарства вам больше не понадобятся.
— Будем надеяться, — сказал я, невольно заражаясь его оптимизмом. Хотелось верить, что не придется по гроб жизни жить на лекарствах. Как известно, все они имеют побочный эффект…
Но как же я был молод. Как здоров. Как кипела кровь — в предвкушении возмездия…
Я прохожу знакомый перекресток. Отчего-то он изменился до неузнаваемости. Хотя вокруг те же дома. Но в домах живут другие люди. А те, что были раньше — либо умерли, либо постарели, либо переехали куда-то — в любом случае, изменились, стали не те. На перекрестке поворачиваю направо — иду к железке. Дома стоят торцами. В одном из них, за обильным кустарником, прячется подвал — когда-то в нем заседала Банда. Несколько ступеней ведут вниз. Ларс тщательно их обнюхивает, словно, как и я, ищет следы чего-то знакомого. Железная дверь обита новой жестью, на ней — амбарный замок. У кого ключи — неизвестно. Да я и не хочу заходить. Я еще помню, как там пахнет — мочой и подвальной сыростью. И страхом. Туда затаскивали и запирали на какое-то время девиц в специальной клетке. Ее, по заказу Рыжего, сварил местный «самоделкин» — дядя Коля, за пару чекушек водки. Иногда девки сидели там по нескольку часов, чтобы стать сговорчивее. Мужиков сажали просто так — забавы ради. Так ребятишки развлекались. Еще в потолке была металлическая петля с веревкой. К ней тоже привязывали тех, «кто себя плохо вел».
Все это можно прочесть в материалах многочисленных дел. Но я читал все эти дела невнимательно,
наспех, и так слишком отчетливы были воспоминания — и мне вовсе не хотелось их освежать. В моем детстве было полно и приятных событий, чтобы погружаться только в жестокое дворовое детство. Опер, давший мне ознакомиться с делами, был моим приятелем — мы тоже вместе росли и даже немного выпивали вместе, когда стали постарше. Но он был строг к себе, всегда знал свою норму. Выпивал определенное количество, чувствовал, что его развозит, прощался и спешил домой, к жене и детям. А я продолжал набираться в одиночку, зная, что свою норму еще не добрал. Или направлялся к другим приятелям — у которых тоже было настроение выпить…Ларс — пес-переросток. Чуть выше, чем нужно по стандарту породы, в холке, чуть шире, чем остальные его собратья, чуть массивнее. Немного медлительнее. Что иногда сильно заметно, когда два бультерьера разыграются. И челюсти у него, я так думаю, чуть сильнее, чем у обычного пса. Кости он перегрызает на раз — с чудовищным хрустом… Ларс потоптался у двери подвала, поднял лапу, сделал лужу. Раньше на этой двери черным фломастером была намалевана девка с раздвинутыми ногами и четким обозначением волос между ног. Сейчас всю похабщину убрали. Странно, что раньше она никого не смущала. Мне кажется, в советское время люди вообще были безразличнее к городу, в котором они живут. Их все устраивало. То, что он серый, то что просачивается этой серостью в их нутро и отравляет их постепенно, и даже то, что из-за этого серого похабного города они раньше, чем нужно, отправляются в мир иной.
— Серьезная собака, — вдруг слышу надтреснутый голос над ухом. Обернулся. Помятый мужичок в кепке стоит возле кустов, смотрит на Ларса.
Я в ответ молчу.
— Таких собак знаешь кто заводит?
— Кто? — Не то, чтобы мне было интересно, но не отвечать на вопрос — совсем уже хамство. Хамить не хотелось. Не то настроение.
— Кто-кто?! Кто людей боится, вот кто! — Мужичок изрек свою истину, подняв вверх указательный палец, повернулся и так и потопал восвояси, держа палец на уровне груди.
Мы с Ларсом переглянулись. Мне показалось, он — удивленно. «Мой хозяин кого-то боится? Да нет. Такого не может быть».
Сейчас, может быть, и не боюсь никого. А были времена — боялся. И позвоночником чувствовал — быть беде…
Все происходило постепенно… отношения с Рыжим и Бандой совсем разладились. Раньше не понимал — почему. Теперь, повзрослев и став на порядок умнее, наверное, понимаю. Многие пацаны с нашего района к ним рвались, хотели стать частью стаи, а их не принимали — не вышли мастью. Меня же наоборот всячески привечали — хотели сделать своим, а я оставался сам по себе, искал занятия себе по нутру и старался с темными делами Банды не связываться. Хотя и видел многое из того, что они вытворяли… Особенно я раздражал Рыжего и почему-то Цыганка.
— Ты чего, думаешь ты самый умный, что ли? — спрашивал Цыганок, наступая на меня.
Среди всех ребят Рыжего он был самым задиристым, и считал, что главное — влезть в драку, а там — как пойдет. Я старался с ним не связываться.
— Ты — дурак, понял?! — говорил Цыганок и плевал мне под ноги.
— Думай, как хочешь, — отвечал я.
— Ты мне еще думать запрети… Ну, запрети!
Рыжий смотрел на наши пикировки с явным удовольствием, ему очень хотелось, чтобы мы сцепились. Но мы никак не доставляли ему такой радости — я умудрялся гасить все конфликты в зачатке, хотя Цыганок нарывался раз за разом.
— Ну чего, поедешь с нами на дело? — как бы невзначай спрашивал Рыжий, не глядя на меня.
— Нет, не поеду, — отвечал я угрюмо.
— Что, опять не поедешь?
— Да занят я…
— А… Учеба. Ну, понятно… — Рыжий скалил в усмешке щербатый рот. — Может, тебя и не спрашивать больше?
— Может, и не спрашивать, — отвечал я.
Эти сцены повторялись раз за разом, стоило им встретить меня на улице. А жили мы по соседству, мне просто некуда было от них деться.
— Чего они к тебе лезут? — недоумевал мой друг Серега. — Как будто ты им денег должен?